Издательство: «Альпина Паблишер»

Что такое «Война и мир»? Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. «Война и мир» есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось.

Л. Н. Толстой. Несколько слов по поводу книги «Война и мир»

«Война и мир» — ​как русское застолье. Если вам удастся досидеть за столом до конца (десерт обычно подают в три часа ночи, сразу после четвертой порции салата оливье, третьей тарелки жареного картофеля и седьмой рюмки водки), вы, скорее всего, испытаете невероятное чувство удовлетворения. Если, однако, вы встанете из-за стола раньше, чем почувствуете, что вот-​вот лопнете, а голова уже закружилась, то наверняка пропустите что‐нибудь важное. Ваш опыт будет неполным: вы не прочувствуете всего до конца. А прочувствовать до конца русское застолье — ​как и книгу Толстого — ​это нечто.

Генри Джеймс был прав, назвав «Войну и мир» «рыхлым, растянутым монстром». Действительно, в этой книжной зверюге сотни пересекающихся сюжетных линий, великое множество персонажей, которые то выходят на первый план, то отступают в тень, чтобы вернуться позже, подобно гребням волн в штормящем океане. Проза Толстого местами до ужаса корява. Слова и целые фразы повторяются в одном абзаце, иногда даже в одном предложении.

И — ​чтобы окончательно добить читателя: в середине книги Толстой высаживает в своем уже и без того донельзя густом литературном саду все новые растения экзотических сортов, пускаясь в философские рассуждения о героизме, истории и свободе воли. В последних разделах, где Толстой продолжает вводить в опасно перегруженный роман как новых персонажей, так и новые самостоятельные сюжетные линии, эти рассуждения разрастаются бурно, словно сорняки в саду.

В конце каждого рабочего дня писателя его жена Софья разбирает каракули (по общему мнению, у Толстого был безобразный почерк) и переписывает черновики, чтобы автор мог разобрать свой собственный текст, — ​этого ее подвига граф обычно не замечал. На следующий день, вновь усевшись за письменный стол, Толстой часто вымарывал или полностью переписывал результат предыдущего дня, вновь отправляя и без того перегруженную работой жену в будуар — ​до поздней ночи корпеть над рукописью. А поскольку каждый новый фрагмент книги публиковался в «Русском вестнике», Толстой, разумеется, вновь правил текст, внося очередные дополнения и изменения. Так продолжалось шесть лет. За эти годы Софья вместе с мужем переработала «Войну и мир» не менее семи раз. Казалось бы, после этого Толстой должен был хотя бы приблизительно представлять, когда книга будет закончена. Но он не представлял и по этой причине написал не один, а два эпилога, причем второй — ​в форме свободного размышления об истории.

Едва первые фрагменты «Тысяча восемьсот пятого года» (как первоначально назывался роман) вышли из печати, критики, близкие к «Книжному вестнику», схватились за головы. 

...Этот «1805 год» представляет что‐то странное и неопределенное. Сам автор, по-видимому, не знает, как определить свое произведение; в заглавии сказано просто «1805 год», графа Льва Толстого; и действительно, это не роман, не повесть, а скорее какая‐то попытка военно-­​аристократической хроники прошедшего, местами занимательная, местами сухая и скучная. Прочтя две части, нельзя дать себе отчета... об основной идее произведения. 

Другой критик сетовал, что «все смешивается в общей массе, где не видишь ни причин, ни последствий появления и исчезновения героев и фактов».

Третий писал, что «роман составляет беcпорядочную гряду наваленного материала», а кто‐то вынес Толстому такой вердикт: «Сам автор, по-видимому, не знает, как определить свое произведение». Даже друг Толстого Тургенев писал: «К истинному своему огорчению, я должен признаться, что роман этот мне кажется положительно плох, скучен и неудачен». Как же так вышло, что эта якобы неряшливо написанная книга стала считаться величайшим романом из всех когда‐либо написанных?

Все зависит от того, как рассматривать его своеобразие. «Война и мир» — ​это вам не «Отцы и дети» (1862), тщательно выстроенный роман Тургенева (как часто случается с подобными книгами, Толстой задремал, читая ее как‐то вечером на диване в гостиной автора). «Войне и миру» не хватает композиционной строгости «Отцов и детей», их стройности и гладкости. Но «положительно плохой» роман может оказаться прекрасным, даже великим, если странности, некоторая демонстративная небрежность и бесчисленные несостыковки допущены не случайно, если у автора были на то причины. У Толстого эти причины были. Но каковы они — ​читатели не понимали даже спустя шесть лет, когда была завершена публикация всех частей романа (около 1500 страниц).

В ответ на первые неблагоприятные отзывы уязвленный автор попытался объясниться:

Что такое «Война и мир»? Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. «Война и мир» есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось. Такое заявление о пренебрежении автора к условным формам прозаического художественного произведения могло бы показаться самонадеянностью, ежели бы оно было умышленно и ежели бы оно не имело примеров. История русской литературы со времени Пушкина не только представляет много примеров такого отступления от европейской формы, но не дает даже ни одного примера противного. Начиная от «Мертвых душ» Гоголя и до «Мертвого дома» Достоевского, в новом периоде русской литературы нет ни одного художественного прозаического произведения, немного выходящего из посредственности, которое бы вполне укладывалось в форму романа, поэмы или повести.

Абстрагируясь от самоуверенности Толстого (видимо, он поддавался тщеславию так же легко, как и другим соблазнам), можно заметить, что писатель разъясняет свою позицию, призывая читателей прекратить попытки впихнуть его художественное творчество в узкие рамки устоявшихся представлений о том, что такое роман и каким он должен быть. Жизнь, в конце концов, редко имеет идеальное начало, середину и конец, в ней нет ни героев и злодеев в чистом виде, ни сквозных сюжетных линий. Так почему же все это должно быть в книге? Вместо того чтобы втискивать свой мир в изящные, тщательно выверенные концептуальные рамки, Толстой предлагает читателям сломать эти рамки, чтобы книга отражала громадность самой жизни.

«Война и мир» — ​это надолго. Но долог и путь, который проходит человек. Роман не причесан, но такова же и жизнь; и если форма романа недостаточно изящна, то потому только, что она повторяет форму жизни. Иными словами, этот корявый, дерзкий, чудовищно наивный роман отражает жизнь со всей ее сумятицей, со всеми ее бурлящими, бьющими через край возможностями.

Дело в том, что этот роман даже не должен был быть написан. Устав от литературного мира, прохладно принявшего его «Семейное счастье» (1859), «Поликушку» (1863) и «Казаков» (1863), Толстой укрылся в своем поместье, чтобы открыть школу для крестьянских детей, ничем не отличающуюся от той, которую безуспешно пытался создать более 10 лет назад.

Истинным призванием Толстого, как он уже убедился, была педагогика. Кстати, Бетховен, говорят, полагал, что его настоящим призванием было правоведение, и сожалел, что потратил так много времени на музыку. Но если создателя Пятой симфонии, сочиняющего краткое руководство по правоведению, представить себе трудно, то вообразить автора «Войны и мира», подкрепляющего свои наставления ученикам парой поучительных историй, вполне можно. Он был хорошим учителем — ​на самом деле настолько хорошим, что в 1862 году власти нагрянули в его школу в Ясной Поляне с инспекцией, опасаясь, что Толстой насаждает в юных крестьянских умах подрывные идеи. Опасения были небезосновательны — ​Толстой действительно делал нечто революционное для российской педагогики того времени: учил детей самостоятельно мыслить и творить.