Рядом с гитарой

+T -

«Сноб» публикует рассказ Андрея Макаревича о кроватях

Поделиться:

Конечно, в первую очередь Андрей Макаревич музыкант. Хотя проза в репертуаре Макаревича тоже не редкость. И «Сноб» эту прозу не первый раз публикует. Но сразу скажем, что рассказ «Рядом с гитарой», пожалуй, самый «музыкальный». При том что по сюжету речь идет о кроватях.

Давным-давно кто-то вычислил, что примерно треть жизни человек проводит во сне. То есть в постели. Я знаю людей, проводящих там гораздо большую часть своей жизни, но вернемся к средним величинам. Итак: треть жизни – это двадцать с чем-то лет. А ведь ни за каким другим занятием, ни с каким приспособлением этот самый человек столько времени не проводит – ни за обеденным, ни за праздничным, ни за рабочим столом, ни за рулем, ни с музыкальным инструментом, ни с лопатой. В постели. Забавно, правда?

Когда я был еще относительно молод и романтичен и мы с «Машиной» постоянно мотались с гастролями из города в город, из гостиницы в гостиницу, я с восхищением думал, сколько же всего помнят гостиничные кровати! Сколько тайн они хранят! А сейчас понимаю: ни черта они не помнят, да и тайн-то никаких нет – одни и те же, в общем, телодвижения, пьяный лепет. Или одинокая свинцовая усталость. Тоже не без запаха перегара. Вот и все тайны. 

Фото: Gabriele Senn Galerie
Фото: Gabriele Senn Galerie
Kerstin von Gabain. Futon #5, 2011

Впрочем, гостиницы я люблю до сих пор, как и гостиничные постели (как же они изменились с советских времен – и те и другие!). Нет, они все-таки насмотрелись. Мне нравится их молчаливое никчемное знание. Я гораздо лучше высыпаюсь в гостиничной кровати, чем дома. Хотя, казалось бы, уж дома-то сооруди себе постель какую только хочешь, не жалей денег на предмет номер один! Нет, не в деньгах дело. Просто с гостиничной постелью ты не настолько близок, чтобы она без спросу вступала с тобой в диалоги, – ничего личного, приехал-уехал. А домашняя, видимо, в той же степени считает тебя своей собственностью, в какой считаешь ее ты, да и помнит она меньше, следовательно, лучше, и лезет со своими воспоминаниями, когда ты меньше всего этого хочешь. А еще я ненавижу убирать постель. Какие-то маленькие похороны неизвестно чего. А в гостинице разметал одеяла и подушки, а еще и полотенец на пол набросал – для красоты жизни. Ушел, вернулся к ночи – все свежее, все на местах. Спи с чистого листа. 

Представим себе историю человеческой жизни как историю постелей этого человека. В таком, скажем, ракурсе. Я, например, не смог вспомнить свою первую кровать, хотя память моя проснулась очень рано – мне не было еще и года, и коляску свою я помню, например, очень хорошо – с белым откидным клеенчатым верхом на хромированной рамке, с небесно-голубыми овальными пластмассовыми боковинами. Подо мной между высокими колесами на белом резиновом ходу была натянута сетка – чтобы класть туда всякую всячину, граждане тогда без хозяйственных сумок и авосек в город не выходили, время такое было. Еще авоську можно было повесить на боковой (хромированный же!) крючочек – их было два, они располагались там, где рамка откидной крыши моего кабриолета крепилась к корпусу. В общем, по тем временам крутая у меня была коляска. Она же и служила мне первой постелью, как я выяснил с помощью своей тети Гали (дай ей Бог здоровья), потому что потом прямо из коляски я перебрался в тетигалину кровать – она уже была не детская, а вполне себе подростковая – тетя Галя к этому моменту давно из нее выросла и спала тут же на раскладушке, а кровать не выбрасывали, держали мне на вырост. Прямо за моей головой стояла настоящая низкая и очень широкая (как мне тогда казалось) двуспальная кровать – там спали папа и мама. Происходило это все в одной весьма небольшой комнате коммунальной квартиры (хотите посмотреть? Угол Волхонки и Колымажного, Музей изобразительных искусств, желтый двухэтажный домик «Собрание частных коллекций», угловой полукруглый выступ с окошечком – вот это как раз окошечко нашей спальни. Внутри, правда, уже ничего общего – все поломали к чертовой матери).

Кровать была для меня необыкновенно просторна – и вширь, и вдаль. Первые годы левый борт ее затягивали сеткой – чтобы я с нее не гукался. Борт правый примыкал к стене. Во всю эту стену  папа соорудил книжные полки – до потолка. Папа строил полки сам, я помню мерзкий запах морилки. Мама очень боялась, что полки не выдержат веса книг и эти книги меня накроют. Но этого так и не произошло. Скоро, встав в кровати на цыпочки, я мог дотянуться до нижней полки – с учетом этого там и стояли мои книжки: Чуковский, «Чудо-дерево», рисунки Конашевича, «Приключения Буратино», рисунки Каневского, «Дядя Степа – милиционер» Сергея Михалкова, «Руслан и Людмила» (большая, цветные картинки, не помню чьи – чуть ли не Билибина), «Приключения Чиполлино» (большая, темно-синяя), «Джельсомино в Стране лжецов», «Приключения Незнайки и его друзей» Носова, серый двухтомник Агнии Барто. Чуть позже – двенадцать томов Жюля Верна. Они были коленкоровые, цвета военного корабля, на тисненом корешке синяя полосочка и на ней золотом – «Жюль Верн». Я обожал их нюхать. До второй полки я не допрыгивал, как меня ни подбрасывало панцирное нутро кровати, а там располагались великолепные фолианты: «История гражданской войны», «Польский плакат», «История искусств» Гнедича, «Старинная русская икона» издательства ЮНЕСКО... Папины книги. Их можно было рассматривать только с ним. Однако мы отвлеклись.

Панцирная сетка – это хитрое переплетение стальных пружин внутри чугунной рамы. Рама синего цвета. Конструкция довольно упругая – раскачаться в ней можно было о-го-го как. При этом она издавала дивные звуки. На поролоновом матрасе так хрен раскачаешься. А поверх пружинного плетения лежал обыкновенный советско-солдатский ватный матрасик (помните детскую загадку тех лет – «уссатый-полосатый»?). Действительно, бледно-голубые полосы украшали его вдоль. Простеган матрас был серыми ватными пумпочками и в целом являл собой амортизатор между бешенством стальных пружин и моим хлипким телом – а был я и вправду хлипок до чрезвычайности и кровать-то помню так близко из-за того, что все время в ней болел. А когда валяешься в кровати и делать абсолютно нечего, лучше всего запоминаешь ее спинку: нарисовать могу хоть сейчас, а словами описать непросто – в общем, весьма торжественная конструкция из хромированных и крашенных под рыжий мрамор (представляете себе?) стальных трубок и деталей. С двумя хромированными обязательными шарами по верхним углам. И за моей головой – точно такая же! Горделивая вещь, привет неоклассицизму.

Одеяло у меня было страшно колючее, в тревожных красно-белых разводах, изображавших каких-то жутких белок на ветвях, и когда оно вырывалось из пододеяльника в ночи, возникало ощущение, что ты укрыт наждаком.

Спал я в этом чуде довольно долго – до третьего класса. Помню, в конце нашей совместной жизни моя кровать уже совсем не казалась мне просторной. И мы переехали в отдельную квартиру – на Комсомольский проспект.

Я получил (невероятно!) почти отдельную комнату. Почти – потому что у окна стоял папин рабочий стол с большой чертежной доской – папа за ним работал и рисовал. Скоро стол у нас стал общим. Новая же кровать моя являла собой модный по тем временам диванчик с прямоугольным поролоновым местом для сидения и лежания и двумя прямоугольными же подушками, образующими спинку. Так как в длину диванчик был невелик, для полноценного превращения его в кровать из торца выдвигалась полочка-продолжение, и на нее укладывалась одна из подушек. При этом выдвинутая полочка перекрывала собой часть двери в мою комнату, и комната становилась недоступна снаружи. Преимущество этого факта я оценил чуть позже. А еще позже, когда вдруг оказалось, что диванчик может служить не только для спанья в одиночку, это его качество сделалось просто незаменимым, и мама безуспешно пыталась заглянуть в дверную щелочку, чтобы увидеть, кто это там у меня в гостях, – ширина щелочки этого просто элементарно не позволяла. В конце концов мама, оставив на столе в кухне разгромную записку, убегала на работу, и я выпускал узницу из плена.

А потом я женился, и мы переехали с женой в маленькую, но свою квартиру на Ленинский проспект (вот это было да!). Я к этому моменту уже неплохо зарабатывал как артист Росконцерта, и по этому случаю была самостоятельно куплена настоящая взрослая двуспальная – пусть не самая широкая в мире, но двуспальная – кровать венгерского производства. Это были принципиально новые отношения с жизнью. Как же это было замечательно! Какое-то время.

Почему все кончается?

Потом были другие жены, другие кровати, другие дома...

Сейчас на женской половине моей кровати лежит гитара и постоянно раскрытый гастрольный чемоданчик. Они всегда наготове. А кровать – кровать меня терпит. Так мне кажется.

Интересно: «умер в своей постели» – это хорошо?С

Самые
активные дискуссии

Будущие хозяева мира

Будущие хозяева мира

Жириновский, э-ге-гей!

Как написать про любовь

Рыбаки и ребе

СамоеСамое

Все новости