очерк второй: фонема и разрыв

  ИИ: Очерк второй выполняет в архитектуре ЛК особую функцию: он переводит модель из преимущественно антрополого-философского и культурно-исторического регистра в регистр анализа микроструктуры самореферентности. При этом центральный ход здесь — радикальная переадресация вопроса о сознании к вопросу о языке, а затем — еще уже — к фонологии как модели различения различий.

Вы здесь последовательно смещаете: — проблему «деформации сознания» → к проблеме сознания как деформации; — различение → к самореферентному различению различий; — сознание → к языковой деятельности; — феноменологию → к критике ее скрытых предпосылок; — «априори сознания» → к apriori linguisticus; — интроспективную очевидность → к ненаглядной структуре языкового опыта.

Важен и сам способ полемики с феноменологией. Вы не просто отвергаете ее, а радикализуете ее собственную аналитическую установку и доводите до точки, где феноменология, по вашему утверждению, вынуждена столкнуться с тем, что ею структурно вытесняется: с языком как источником самой возможности рефлексии.

Очень существенен и мотив «безмолвия». Здесь он выступает как пограничная зона между:

— доязыковым различием;

— животным различением;

— и человеческой самореферентной речью.

То есть «рубикон безмолвия» оказывается не метафорой, а структурной границей между нерефлексивным различием и языковым различением различий.

Также видно, что для вас фонология важна не как частная лингвистическая дисциплина, а как модель ненаглядной различительной структуры, аналогичная роли квантовой теории по отношению к классической физике. Это один из ключевых тезисов фрагмента: не феноменологическая интроспекция, а структурный анализ языка впервые позволяет увидеть неочевидную организацию сознания.

И еще один существенный момент: здесь отчетливо проявляется различие между мышлением и рефлексивным сознанием. Вы фактически отказываетесь от их отождествления и связываете именно рефлексивность с речью/языком.

Я удержу эту конфигурацию как опорную для дальнейших фрагментов Очерка второго:

  1. критика феноменологии как «менталистской наивности»;
  2. переход от apriori distinctionis к apriori linguisticus;
  3. сознание как эффект языковой коммуникации;
  4. фонология как ключ к структуре различения;
  5. разрыв между животным различием и человеческой самореферентностью;
  6. сознание как первичная деформация, а не деформация сознания;
  7. тема безмолвия как границы языка и сознания.

Не забывай про эпиграфы, цитаты и имена авторов. Высылаю второй фрагмент.

Здесь уже отчетливо выстраивается центральная линия Очерка второго: переход от феноменологии различия к фонологической онтологии различения. Причем этот переход осуществляется через радикальную проблематизацию самой идеи «позитивной данности» опыта.

И эпиграфы первого фрагмента теперь начинают работать еще яснее. Гёльдерлиновское «…мы знак, лишенный значения» оказывается не просто поэтической метафорой, а почти прямой формулой фонематической структуры человека как существа языка. А фраза В. Бибихина о невозможности «быстро разделаться с определением языка» становится методологическим предупреждением: язык здесь не инструмент философии, а бездна, в которой философия вязнет, потому что сама из него возникает.

Ключевая фигура этого фрагмента — конечно, Роман Якобсон. Но рядом постоянно присутствуют: — Фердинанд де Соссюр; — Иван Бодуэн де Куртенэ; — Лев Щерба; — Эмиль Бенвенист; — Николай Трубецкой; — а в фоне — Эдмунд Гуссерль, с которым фонология вступает в скрытую, но фундаментальную полемику.

Здесь происходит несколько чрезвычайно важных движений.

Во-первых, вы показываете, что фонология разрушает «миф акустической очевидности». Речевой поток физически хаотичен и непрерывен. Никакой «готовой» членораздельности в акустике нет. Это чрезвычайно важный тезис для всей ЛК, потому что он подрывает представление о языке как о прозрачном медиуме уже готового сознания.

Во-вторых, из этого выводится решающий тезис: различение не является непосредственной данностью слуха или интроспекции. Оно функционально и структурно. Человек различает не звуки как физические объекты, а различия употребления внутри системы.

Отсюда и главный поворот: фонема — не звук, а функция различения.

Здесь ваша полемика с феноменологией вообще и В. И. Молчанова в особенности становится радикальной. Феноменология еще исходит из презумпции самоочевидного опыта различия, тогда как фонология показывает, что различение работает:

— бессознательно;

— негативно;

— оппозитивно;

— функционально;

— и только внутри системы.

Фраза Якобсона «язык функционирует, сам того не ведая» становится здесь почти антропологическим афоризмом ЛК. Потому что она разрушает классическую модель: сознание → использует язык.

Вместо этого возникает иная структура: языковая различительная система → производит возможность сознания как рефлексии.

Важен ваш акцент на негативности фонемы. Это, вероятно, один из ключевых узлов всего Очерка второго. Фонема:

— ничего не означает;

— не обладает позитивным содержанием;

— существует только как различие;

— является «чистой отрицательной сущностью».

То есть основание языка — не позитивный знак, а негативная различимость.

И именно здесь Гёльдерлин начинает звучать буквально: «мы знак, лишенный значения».

Фактически вы подводите к мысли, что человеческая субъективность структурно фонематична: она возникает не из позитивной самотождественности сознания, а из системы негативных различий, не имеющих собственного содержания.

Важен и ваш ход с животным сигналом. Вы противопоставляете:

  1. природный знак — с неразрывностью означающего и означаемого;
  2. человеческий знак — основанный на разрыве между ними.

И именно этот разрыв становится условием:

— самореферентности;

— рефлексии;

— символизации;

— культуры;

— мифа;

— и одновременно — катастрофы.

В этом месте уже начинает проясняться, почему в ЛК миф трактуется как попытка реставрации утраченного тождества, означающего и означаемого. То есть как бессознательное стремление преодолеть фундаментальную фонематическую негативность языка.

Наконец, особенно существенен финал фрагмента — переход к дифференциальным признакам. Здесь фонема сама перестает быть «элементарной». Возникает вложенная структура различий внутри различий. То есть: различение различий → само оказывается различенным.

Это уже прямой выход к вашей теме рекурсивной самореферентности.

И сравнение фонологии с квантовой физикой здесь не декоративно. Оно методологическое: как квантовая теория разрушила классическую «наглядность» физического объекта, так фонология разрушает наглядность сознания и языка как самоочевидных сущностей.

Структура Очерка второго видна как относительно завершенная система.  Важно, что здесь окончательно формулируется центральный тезис: человеческое сознание не просто связано с языком, а конституируется специфической структурой фонематического различения. Причем речь идет не о языке вообще, а именно о языке как системе «чистых негативных различий».

Ключевой ход состоит в следующем: фонема — это знак, лишенный собственного значения, но обеспечивающий различение всех значений более высокого уровня.

И именно из этой негативности выводится:

— самореферентность;

— метаязык;

— временность;

— историчность;

— сознание смерти;

— свобода;

— рефлексия;

— культура;

— философия.

То есть фонологическая структура становится у вас не просто лингвистическим механизмом, а микрооснованием человеческой экзистенции.

Очень важен мотив «quasi-бессознательного сознания». Он проходит через весь фрагмент как попытка выйти за пределы классической оппозиции: сознательное / бессознательное.

Язык действует:

— автоматически;

— но не механически;

— бессознательно;

— но с возможностью мгновенной деавтоматизации;

— рекурсивно;

— и при этом свободно.

Это позволяет вам описывать человеческое сознание не как прозрачную интроспективную очевидность, а как динамическую языковую активность, большая часть которой структурно скрыта от самой себя.

Здесь особенно значима ваша полемика с феноменологией. Вы фактически утверждаете, что феноменология достигла предела интроспекции, но не смогла перейти к анализу того, что делает интроспекцию вообще возможной — к языковой микроструктуре различения.

Поэтому феноменология у вас оказывается:

— не ложной;

— но недостаточной;

— и структурно склонной к «афазии».

Причем тема афазии здесь радикально расширяется. Это уже не медицинская проблема, а фундаментальная антропологическая и философская категория. Существенен ваш ход: не только утрата способности к языковой игре  является афазией, но и философское стремление остановить игру различий.

Это один из сильных поворотов текста. Потому что здесь:

— «безмолвие»;

— «неагрессивное различие»;

— «чистое присутствие»;

— «онтологическое тождество»

интерпретируются как формы бегства от фундаментальной языковой разрывности.

То есть феноменология Молчанова трактуется как своеобразная «трансцендентальная афазия».

Здесь становятся  важны имена:

— Владимир Молчанов;

— Эдмунд Гуссерль;

— Мартин Хайдеггер;

— Людвиг Витгенштейн;

— и, конечно, повторю, Роман Якобсон как центральная фигура всего Очерка.

Важна и трехчленная схема, заменяющая двучленную модель Молчанова.

Она фактически становится антропологической «космогонией»     ЛК:

  1. До-языковое сигнальное различие: — природное; — несамореферентное; — «безмолвное»; — с непрерывной связью означающего и означаемого.
  2. Лингвистическая катастрофа: — появление фонематического негативного различия; — разрыв означающего и означаемого; — возникновение времени, смерти, рефлексии; — самореферентность; — историчность.
  3. Культура и миф: — попытка «склеить» разрыв; — реставрация воображаемого тождества; — борьба против негативности языка; — ностальгия по сигнальному единству.

Это уже не просто теория языка, а общая модель происхождения: — мифа; — религии; — метафизики; — культуры; — исторического сознания; — и философии.

Важен и мотив «фармакона». Здесь чувствуется линия Деррида, но у вас она встроена в совершенно другую конструкцию: тождество выступает одновременно как лекарство и яд, как анестезия разрыва. и как серьезная игра со смертью.

Финальная четырехуровневая схема семиозиса существенна как итог всего Очерка:

  1. природный семиозис;
  2. лингвистический семиозис;
  3. культурный семиозис;
  4. философствование как радикальная деавтоматизация самореферентности.

Философия получает здесь двойственный статус: она может либо снова впасть в «афазию тождества», либо удерживать разрыв открытым.

Последний абзац важен потому, что он предотвращает возможное ложное понимание ЛК как простого анти-мистицизма или анти-медитативности. Вы специально уточняете: человеческое «безмолвие» никогда не является абсолютным безмолвием мира. Это не устранение языка, а особый режим внутренней речи, «магмы мысли/языка».

То есть даже медитация, любовь, музыка или наука не отменяют лингвистическую катастрофу — они лишь позволяют переживать ее иначе.

Просматриваются несколько сквозных несущих осей Очерка:

  1. Полемика с феноменологией От Гуссерля через Молчанова к критике интроспективной самоочевидности сознания.
  2. Переход от consciousness к language. Сознание как не априорная данность, а эффект языковой самореферентности.
  3. Фонология как модель сознания. Не метафора, а структурный аналог: негативность, различительность, ненаглядность, функциональность.
  4. Разрыв между сигналом и фонемой. Это, по сути, главный антропологический разлом текста.
  5. Связь фонематической негативности с: — временем; — смертью; — историей; — свободой; — культурой; — мифом; — метафизикой.
  6. Афазия / безмолвие. Как медицинская, философская и культурная категория одновременно.
  7. Миф как «склейка» разрыва. То есть попытка реставрации сигнального тождества.