«…язык функционирует, сам того не ведая…»

(Р. Якобсон «Звук и значение». Ниже даны и прокомментированы ключевые фрагменты (Якобсон Р. Избранные работы. М., 1985. С. 30–91)

«Соссюр предполагал, что, воспринимая акустическую цепочку, мы всегда можем сказать, остается ли звук самим собой или это уже другой звук. Однако как показали более поздние исследования, акустические данные сами по себе не могут служить основой для установления внутренних членений между разными единицами в речевой цепочке: это возможно только с учетом языковой значимости этих данных.

Большая заслуга Соссюра состоит в том, что он понял, что мы, сами того не сознавая, уже имеем представление о значимости акустических данных, когда, изучая акт фонации, сталкиваемся с фонетическими единицами

(с. 35–36).

(…)

Мензерат и его коллега из Португалии Армандо Ласерда показали, что речевой акт — это постоянное, безостановочное движение… все звуки являются переходными <…> Если рассматривать речевую цепочку только с артикуляционной точки зрения, то вообще нельзя говорить ни о какой последовательности звуков. Звуки не следуют друг за другом, — они переплетаются друг с другом: артикуляция звука, который по акустическим впечатлениям следует за некоторым другим звуком, может происходить одновременно с артикуляцией последнего или частично даже до нее (с. 36).

(…)

Невозможно построить классификацию звуков, более того, невозможно даже правильно описать различные артикуляции, не решив вопроса об акустической функции того или иного артикуляционного движения (с. 38).

В рамках акустики, так же как и в артикуляционной фонетике, мы не в состоянии сориентироваться в этом хаосе, мы не можем выявить значимые, существенные свойства звука. Такая ситуация является критической не только для инструментальной акустики, но и для любой транскрипции, сделанной на слух, поскольку транскрипция текста опирается только на слуховые впечатления (с. 40)

…мы хотим быть услышанными, для того чтобы нас поняли. Мы проходим от акта фонации к звуку как таковому и от звука к значению! И тут мы покидаем область фонетики, научной дисциплины, изучающей звуки только с артикуляционной и акустической точек зрения, и вступаем в область фонологии (с. 41).

Фонология оказалась буквально спасителем лингвистического мира, задыхавшегося в бесконечном количестве неклассифицируемых звуков. В своих лабораториях ученые-эмпирики расчленяли звуковые средства языка на множество микроскопических данных, сознательно забывая об их назначении, о цели их существования. Специалисты в области стихосложения того времени утверждали, что поэзию можно изучать, только забыв язык, на котором говорил поэт. Отталкивающая картина хаотического скопления признаков. Фонология, по словам выдающегося французского лингвиста Антуана Мейе, «избавила нас от некоего кошмара, долго довлевшего над нами» (с. 40–41).

(…)

…мы хотим найти языковой квант, то есть выделить минимальный звуковой элемент, наделенный значением (с. 42).

(…)

В связи с этим я позволю себе сравнить два несложных предложения — одно на русском, другое на чешском языке. Я выбрал эти языки именно потому, что в славянских языках, притом что они унаследовали много общих черт и обнаруживают сходство во многих отношениях, совершенно по-разному используется ударение:

русский: баба косит поле;

чешский: baba kosi pole.

В каждом слове этой фразы ударение падает как в русском, так и в чешском на первый слог, и может показаться, что роль ударения в обоих языках одна и та же. Однако это не так!

В русском языке ударение свободное. Следовательно, при помощи ударения можно различать слова с разным значением. Последовательность звуков «мýка» означает «страдание», когда ударение падает на первый слог; «мукá» — «пищевой продукт», когда ударение падает на второй слог. И если в русской фразе мы вместо «баба кóсит» скажем «баба коси ́т», то мы получим совсем другое значение. Что касается чешского, то там ударение всегда падает на первый слог, и, следовательно, при помощи ударения нельзя дифференцировать значения слов. Оно не имеет смыслоразличительной функции.

Выше мы перечислили несколько функций звуковых элементов в языке. Но какая из них является наиболее существенной с точки зрения языка? Без какой язык вообще не может обойтись? <…> Именно смыслоразличительная функция, именно способность звуков дифференцировать значения слов является для нас наиболее существенной. <…> Звуки, наделенные различительной значимостью, звуки, при помощи которых можно дифференцировать значения слов, получили в науке о языке специальное название. Их называют фонемами …

И русскому, и чеху даже трудно заметить это различие в таких (французских) парах, как dais («свод») и de («игральная кость»), lait («молоко») и lé («полотнище»). Это объясняется тем, что в рассматриваемых славянских языках разница между данными гласными не может быть использована для различения значений слов (с. 43–45).

(…)

Итак, нескольких несложных примеров достаточно, чтобы показать принципиальную разницу между чисто фонетическим подходом и так называемым фонологическим подходом.

Фонетика занимается составлением инвентаря звуков, которые рассматриваются ею как явления физические и двигательные (артикуляционные).

Фонология прежде всего ставит вопрос о языковой значимости звуков, выявляет фонемы, то есть описывает систему звуков с точки зрения их способности различать значения слов… (с. 47).

(…) Идея фонемы, представление о различительном звуке, или, точнее, представление о том, что различительно в звуке, появилась в лингвистке давно. Здесь основная заслуга принадлежит Бодуэну де Куртенэ <…> С самого начала он правильно оценил важность дифференциального фактора, показал различительную сущность звука. Для того чтобы как-то узаконить само понятие фонемы, он был вынужден давать ответы на весьма коварные вопросы: где локализуется фонема? В какой пласт действительности уходит она корнями? Ученый полагал, что справится с этими вопросами, если он поместит понятие фонемы, понятие чисто функциональное, чисто лингвистическое, в мир наших мысленных образов (с. 47–49).

(…)

Щерба рассматривал способность фонемы различать слова как ее наиболее существенное свойство, но в то же время настаивал на психологическом критерии в ее определении… Вместо того чтобы отождествить фонему с функциональным аспектом звука, а звук рассматривать как материальный субстрат фонемы, он противопоставляет звук фонеме, как объективный факт действительности психическому, субъективному факту. Такой подход был ошибочным.

Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить о существовании внутренней речи, не имеющей внешних, объективных проявлений. Мы разговариваем сами с собой (или читаем про себя. — М. А.) и при этом не издаем и не воспринимаем никаких звуков. И если русский произносит про себя слова «мел» и «мель», то в первом из них встретится акустический и артикуляционный образ открытого ԑ, а во втором — образ закрытого е (с. 49).

(…) Следовательно, единство фонемы по отношению к многообразию звуков (например, единство фонемы [е] по отношению к двум ее (фонетическим) вариантам — открытому ԑ и закрытому е — не может быть интерпретировано как единство психического образа по отношению к многообразию произнесений. Что же все-таки имеется в виду под единством фонемы [е] в русском языке? Здесь имеется в виду то, что разница между открытым ԑ и закрытым е никак не используется в системе семантических средств этого языка.

Признак, который позволяет различать слова, — это средний подъем [е] (как в закрытом, так и в открытом варианте), так как (именно он. — М. А.) противопоставлен верхнему подъему [i] (мил) и нижнему подъему [а] (мял) (с. 50).

(…) Только путем анализа функционирования звуков в языке можно построить систему фонем для данного языка. Щерба и еще ряд учеников Бодуэна де Куртенэ предпочли воспользоваться другим методом — методом психологического самонаблюдения. Они ввели понятие языкового сознания говорящего. В их концепции фонема определяется как акустико-двигательное представление, которое может быть выделено языковым сознанием говорящего. Нельзя не согласиться с тем, что различительные элементы языка гораздо четче очерчены в нашем сознании, чем те, которые не имеют различительной функции. Но первичным в этой ситуации является именно факт различительной значимости того или иного элемента, а его присутствие в нашем сознании — лишь результат этой значимости (с. 50).

Поэтому было бы логично использовать в качестве основного критерия анализа этого явления именно первичный фактор, то есть различительную способность рассматриваемых элементов, а не вторичный  — наше более или менее осознанное отношение к ним. Второй критерий уводит нас из области лингвистики в область психологии (или феноменологии. — М. А.). Но самое большое его неудобство заключается в том, что, когда речь идет обо всем, что связано с языком и его элементами, обычно очень трудно установить границу между сознательным и бессознательным.

В общем случае (повседневной коммуникации — М. А.) язык для нас является не самоцелью, а средством, и, как правило, языковые элементы остаются ниже порога нашей осознанной цели. <…> язык функционирует, сам того не ведая (там же). (Эта последняя формулировка Якобсона стоит того, чтобы еще раз ее подчеркнуть: язык функционирует, сам того не ведая. Это значит, что та деятельность, которую мы привыкли считать вторичной, вспомогательной функцией бодрствующего сознания, а именно языковая деятельность, на самом деле в высокой степени бессознательна. - М. А.)

(…) Показательно, что Щерба, положив в основу своего учения о фонеме сознание говорящего, был вынужден отказаться от какой бы то ни было классификации этих единиц. <…> Не следует путать два типа звуковых различий: различия первого типа используются в языке для передачи лексических и грамматических значений, (И это то, что нас связывает с животным миром, в котором также используются сигнальные коды, включая такой относительно сложный, как язык пчел. - М. А.), различия второго типа не выполняют этой функции. <…> Соссюр утверждает, что для слова важны не звуки сами по себе, а звуковые различия, которые позволяют нам отличить это слово от всех остальных слов в языке, поскольку именно эти различия наделены значением. В «Курсе» мы находим формулировку, ставшую впоследствии знаменитой:

«Фонемы — это прежде всего оппозитивные, относительные и отрицательные сущности».

Но Соссюр на этом не останавливается, он утверждает, что система четко дифференцированных фонем, фонологическая система, как он ее называет, является единственным реальным объектом, интересующим лингвиста в области звучащей речи

(с. 50–51). Наследие «психофонетики» пусть в скрытой форме, но еще живо, и, признавая, что фонема — это языковое явление, определяемое своей языковой функцией, мы с упорством продолжаем задавать все тот же наивный вопрос: так где же все-таки локализуется это языковое явление?

Мы продолжаем разыскивать эквиваленты фонем в сознании говорящего. <…> Онтологическая проблема, состоящая в том, чтобы определить, какой реальный объект соответствует понятию фонемы, никоим образом не является специфической для фонемы (с. 57).

(…) За немногими исключениями, дискуссия лингвистов по поводу сущности фонемы являлась простым повторением философских дебатов номиналистов и реалистов, сторонников психологизма и сторонников антипсихологизма и т. п.; кроме того, эта дискуссия велась явно недостаточными средствами. Так, нет никакой необходимости возобновлять обсуждение вопроса о правомерности психологического истолкования фонемы после знаменитой кампании феноменолога Гуссерля и его сторонников против применения к теории значимостей устаревших психологических методов (с. 58).

(…) Шмитт считал, что можно опровергнуть факт существования фонемы следующими аргументами: 1) в большинстве случаев внимание собеседников не фиксируется на фонемах1; 2) чаще всего вырванная из своего окружения фонема не выполняет своей функции. Автор ссылается при этом на данные психологии, не подозревая о том, что именно силами этой науки было доказано, что существует множество сущностей, функционирование которых не обязательно является объектом нашего внимания, более того, мы не в состоянии отделить их от определяющего их контекста (с. 58).

(…)

Шмитт полагал, что для говорящего минимальной языковой единицей является слово. Но такое положение вещей относится на самом деле к области явной патологии речи. Слово является минимальной единицей языка для человека, страдающего особым видом афазии, известной под названием атактической. Такие больные прекрасно владеют бытовой лексикой, они еще в состоянии безупречно произносить привычные слова, но они не могут употреблять в речи входящие в них фонемы и слоги.

<…> Они могут сказать kafe («кофе»), но если попросить их произнести feka или fake, они не смогут этого сделать. В отличие от таких больных, нормальный говорящий не воспринимает слово как нечто окаменелое, неделимое, употребляемое им в совершенно автоматическом режиме.

Именно поэтому нормальный человек — если бы он, например, участвовал в создании тайного языкового кода — вполне мог бы заменить слово cabaret «кабаре» на baréca, les princes «принцы» — на linspré и т. д.; по той же причине он может понимать или даже сам придумывать «перевертыши» (англ. spoonerisms), то есть игру слов.

Как мы уже говорили в предыдущей лекции, r и l для француза — разные фонемы, в то время как для корейца это всего лишь позиционные варианты (звучания. — М. А.) одной фонемы. Этой (для корейцев — одной. — М. А.) фонеме соответствует r в начале и в конце слога.

(Во французском) Louez les rois «Хвалите королей» — rouez les lois «Колесуйте законы»: путем перестановки плавных звуков мы получили «перевертыш» с заменой r и l, но для корейского восприятия здесь нет изменения смысла, это просто неправильное (неточное с акустической, фонетической, но НЕ с фонологической точки зрения. — М. А.) произношение (с. 58–59).

(…) Мы сразу можем убедиться в том, что фонема занимает совершенно особое место среди языковых значимостей и вообще любых значимостей в любой знаковой системе. Каждая фраза, каждое предложение, каждая группа слов, каждое слово и каждая морфема имеет свое собственное значение

(с. 60). Слова, так же как и морфемы, такие как корень или аффикс, замещают некоторое концептуальное содержание; они являются, если так можно выразиться, его представителями. «Слово, — говорит Соссюр, — можно обменять на объект другой природы: на идею». Звуковые средства, ограничивающие и членящие предложение, можно обменять на внутренние членения цепочки понятий, экспрессивные звуковые средства — на выраженные ими эмоции. Но что же в таком случае соответствует фонеме? (с. 62).

(…) Означающее: звуковое свойство; означаемое? Фонема (и ее составляющие, которые мы будем анализировать ниже) отличается от всех остальных языковых значимостей тем, что ей НЕ соответствует постоянное значение (курсив мой. — М. А.). Морфема или даже целое слово может состоять из одной фонемы. Так, во французском назальная фонема (-а) функционирует как окончание причастия настоящего времени или как самостоятельное существительное (an «год»). Но та же назальная фонема /а/ в таких словах, как entrer «войти», vent «ветер», vente «продажа», sang «кровь», cancan «канкан», не имеет постоянного смыслового эквивалента, в то время как вопросительная интонация всегда указывает на факт вопроса, удлинение гласных в русском всегда выражает эмоциональную окрашенность, а немецкий кнаклаут перед гласными всегда указывает на начало слова. Но языковая значимость назальной фонемы /а/ во французском, так же как и любой другой фонемы в любом другом языке, сводится к тому, что с ее помощью можно отличить слово, которое содержит эту фонему, от другого слова, сходного с ним во всем, кроме того, что вместо этой фонемы в него входит другая <…>

Различие в значении, различие тонкое и постоянное, соответствует различию между двумя морфемами. Разница, существующая между вопросом и ответом, соответствует различию между двумя интонационными рисунками во фразе, но что же соответствует различию между двумя фонемами? Различию между двумя фонемами соответствует только сам факт различия (различения — М. А.) значений, тогда как содержание содержания этих значений меняется от слова к слову. …в нашем случае речь идет об «условных» означающих <…> которые сами по себе ничего не значат.

И дело именно в том, что в этом отношении фонема занимает совершенно особое место в системе языка (да и вообще в мире знаков). Именно этот факт является решающим для понимания сущности фонемы (с. 63).

Непосредственному, собственному, позитивному смыслу всех остальных элементов (языка) фонема противопоставляет чисто дифференциальную и, следовательно, чисто отрицательную (!) значимость. И пока не была правильно оценена важность этого различия, при анализе фонемы возникали разнообразные трудности и исследователи не могли довести его до конца.

<…> Фонемы, в соответствии с «Курсом» Ф. де Соссюра, — прежде всего оппозитивные, относительные и отрицательные  сущности. Грамматические категории — тоже оппозитивные и относительные, только они не отрицательны. Вот в чем заключается незамеченное Соссюром различие <…> Показательным является тот факт, что фонема, эта основа основ системы языка, в корне отличается от всех остальных элементов языковой системы. Не менее характерен и тот факт, что в других знаковых системах мы не находим сущностей, которые могли бы служить ее аналогом.

В этом отношении нет сходных сущностей ни в письменности, ни в языке жестов, ни в языке научных формул, ни в геральдической символике, ни в знаковой системе изящных искусств, ни в языке обрядов.

Карл Бюлер попытался провести аналогию между фонемами и другими видами знаков, такими как почтовая марка или клеймо, но такое сопоставление носит чисто поверхностный характер. <…> Только фонема является дифференциальным знаком в чистом виде, знаком пустым, лишенным какого бы то ни было значения. Содержание фонемы с точки зрения языка, или, если подходить к этому вопросу с более общих позиций, ее семиотическое содержание, сводится к различию между этой фонемой и остальными фонемами данной системы. <…> Именно к этой «инаковости» (то есть негативности, отрицательности, «меоничности». — М. А.), если воспользоваться античным философским словарем, сводится значимость фонемы (с. 64–65).

(…) Таким образом, язык как таковой отличается от других знаковых систем самим принципом своей организации.

Язык — это единственная в своем роде система, элементы которой, являясь означающими, вместе с тем полностью лишены значения. Итак, именно фонема является характерной единицей языка.

Философская терминология часто трактует различные знаковые системы просто как языки, а естественный язык — как язык слов. Быть может, было бы уместнее, для большей четкости, определить естественный язык как язык фонем. Этот язык фонем является самой важной из знаковых систем… и можно задаться вопросом, не является ли это привилегированное положение языка фонем прямым следствием того особого парадоксального свойства его элементов, которое сводится к тому, что они, обозначая, вместе с тем полностью лишены значения (с. 65–66;

(…) Фонемы так же (как и другие знаки языка в этом отношении. — М. А.) являются двусторонними сущностями, но специфика их заключается в том, что, противопоставляя две разные фонемы, мы имеем дело только с одним конкретным и постоянным различием. Это различие затрагивает означающее, тогда как разница в плане означаемого сводится просто к способности этих фонем различать значения слов.

Таким образом, речь идет о неопределенном множестве конкретных различий (с. 67) <…> В отличие от морфем, различие между двумя фонемами не затрагивает области положительного содержания, и оппозиция в этом случае касается только означающего. <…> Таким образом, специфическим для каждой конкретной пары фонем является только противопоставление их означающих. Только этими оппозициями определяется место различных фонем в фонологической системе данного языка. Исходя из этого, в основу классификации фонем может быть положено только означающее (с. 68).

(…) Опыт показывает, что если означающее связано с положительным, постоянным и гомогенным означаемым, то между ними может возникнуть очень прочная, можно даже сказать, неразрывная связь, и если такое постоянное соотношение действительно имеет место, то означающее можно очень легко распознать. На множестве самых разных опытов было доказано, что собаки способны воспринимать и узнавать самые тонкие акустические сигналы. Биологи школы Павлова доказали, что если перед подачей пищи подавать собаке один и тот же звуковой сигнал, то собака сможет правильно воспринимать значение этого сигнала и отличать его от всех других, даже очень близких по звучанию сигналов (курсив мой. — М. А.). Если верить итальянским исследователям, то даже рыбы обладают такой способностью. <…> Они узнают сигналы по их значениям, и только благодаря наличию такового, благодаря механическому и постоянному объединению означающего и означаемого. Все остальные сигналы не вызывают у них никакой реакции (с. 68–69).

(…) Как мы уже отмечали, сами по себе фонемы не имеют собственного значения, и в то же время на слух различия между разными фонемами одного языка бывают настолько тонкими и незначительными, что их трудно уловить даже при помощи самых чувствительных приборов. Сейчас специалисты в области акустики с беспокойством задаются вопросом о том, каким образом человеческое ухо различает такое многообразие звуков речи, притом что они порой так мало отличаются друг от друга. Но идет ли речь в данном случае только о возможностях человеческого уха? Нет, ни в коем случае!

В звучащей речи мы распознаем не столько различия между звуками как таковыми, сколько различия в их употреблении в рамках данного языка, то есть различия, не имеющие собственного значения, но используемые для того, чтобы отличать друг от друга сущности более высокого уровня (морфемы, слова). Коль скоро данное, пусть даже минимальное звуковое различие играет смыслоразличительную роль в том или ином языке, оно всегда будет точно воспринято всеми носителями языка без исключения, тогда как для иностранцев, пусть даже квалифицированных наблюдателей или просто профессиональных лингвистов (как, например, сам Якобсон, или знаменитый знаток фонетики профессор Хиггинс в «Пигмалионе» Б. Шоу. — М. А.), улавливание таких различий часто сопряжено с большими трудностями, поскольку в их родном языке эти различия не несут смыслоразличительной функции.

В качестве иллюстрации этого положения можно привести множество примеров. Так, различие между твердыми и мягкими согласными в русском языке является значимым, несет смыслоразличительную нагрузку. Оно используется для различения слов. <…> В трехлетнем возрасте ребенок, для которого русский язык является родным, прекрасно улавливает это различие и использует его в своей речи. Для русских оно столь же очевидно, как различие между огубленной и неогубленной гласной, например различие между ö и е для француза. Но различие между твердой и мягкой согласной, столь бесспорное и явное для русских, практически неуловимо для чехов, шведов или французов, в чем я много раз имел возможность удостовериться сам.

Русский различает слова «ударь» с мягким r и «удар» с твердым r. Иностранец, не имеющий в активе противопоставления твердых и мягких согласных, улавливает эту разницу с большим трудом, хотя русский не прикладывает при этом никаких усилий. Разумеется, было бы совершенно неправильным заключить из этого, что у русских со слухом дело обстоит лучше! (с. 69–70)».

М. А.: Далее Якобсон переходит к еще более глубокому уровню «языкового бессознательного сознания», к первичным различительным единицам языка — к «дифференциальным признакам» внутри фонем, или меризмам, по терминологии Бенвениста. Этот уровень также действует quasi-бессознательно в любой повседневной речи любого человеческого языка, но проявляется эксплицитно в речевых играх и классифицируется при исследовании.

Фонема оказывается не элементарным и не линейным образованием, как полагал Соссюр, а единицей двумерной, расположенной как на горизонтальной временной, так и на вертикальной «пространственной» оси координат. Фонема является комплексом, как говорил Якобсон — «аккордом» дифференциальных признаков, при этом этот «аккорд» «размазан» по временной оси благодаря наличию в некоторых языках различения длительности, продолжительности фонем и деления фонем на моры. Другими словами, фонема как феномен метафорически сопоставима не столько с элементарными частицами, сколько с атомом, имеющим выраженную структуру ядра и оболочек. Элементарными частицами языка (и, следовательно первичной «нулевой» рефлексии) оказываются фонологические дифференциальные признаки, благодаря комбинациям которых каждый естественный язык имеет строго ограниченный набор атомов-фонем.

Язык функционирует сам того не ведая, как и повседневное человеческое «бессознательное сознание» — первичная внтуриязыковая латентная неустранимая рефлексия.

Сапиенс обречен на рефлексию, и это влечет за собой все исторические цивилизационные как предельно десктруктивные, так и высоко продуктивные последствия.