Илья Данишевский

Илья упоминается в этом тексте

Анатолий Рясов: В молчании

Так он иногда вглядывается в потрескавшиеся черно-белые фотографии из старого альбома (с парусником на обложке) — тогда еще нужно было приклеивать карточки к серым картонным страницам, теперь многие из них оторваны, потеряны — он разглядывает те, что остались. Вот прабабушка, которую он учил читать; другая, которую он никогда не видел; бравый прадед в военной форме (к нему — девяностолетнему — он приезжал в гости); молодые, неузнаваемо молодые дед и бабушка (им ведь теперь тоже девяносто). Фотографии, снятые много лет назад, в другой стране, в другом времени, и даже глаза почти нельзя узнать (неужели это те же самые люди?), он пытается вслушаться в вырванные из общего шума голоса, вернее, в их немоту, в то, что они хотели бы сказать, в тот несостоявшийся разговор, который является суммой всех действительных или, вернее, конечно, чем-то куда большим, чем простое собрание. Чаще всего они листают этот самый старый альбом, всматриваются в свою молодость, но ведь есть и другие, с фотографиями, снятыми намного позже, и за последние сорок лет с ними тоже произошло очень много, немыслимо много событий, которые и я немного помню, если, конечно, это можно назвать памятью. А вторая бабушка все продолжала рассказывать, как они опять возили его мать в больницу (нет, он не станет исполнять просьбу поздравить ее с днем рождения; он будет стараться помогать им, если эти недостарания вообще можно назвать помощью, — помогать им, но не ей; что-то всегда будет мешать этому; не упрямство — какая-то неформулируемая и непроходимая преграда; что же тогда такое его нелепая помощь, если главное, в чем нужно поддержать стариков, — это помочь им разобраться в их отношениях с дочерью; а именно здесь он феноменально беспомощен в роли помощника; и все, что ему остается, — это делать их безумие чуть более комфортным, и толку здесь удивительно мало, не хватает смелости признаться, что его нет вовсе; а разбитый алкоголем мозг дочери (матери) продолжает рушиться, и мозг матери (бабушки) тоже рассыпается — от нервов и от старости; недавно позвонил дед и сразу передал трубку бабушке, чтобы я успокоил ее; она снова ищет свою мертвую мать, на которую становится все больше похожа, а потом спрашивает, где же дед, где ее муж, который минуту назад передал ей телефон и стоит рядом с ней, выслушивая эти сумасшедшие вопросы, — что он чувствует? как мне помочь ему? — но вот она уже успокаивается, вслушиваясь в мой голос, в рациональность доводов, перестает всхлипывать, говорит: «Прости меня, со мной что-то случилось, со мной что-то случилось»; через пару часов к ней вернется полупамять, и она снова сможет делиться со мной скудными новостями, повторять их), да, она продолжала пытаться рассказать мне что-то про мою мать, а я слушал, только не смогу понять — внимательно или нет. Текучие, перемежаемые паузами репризы выстраивались в странный, не столь уж понятный рокот. А другая бабушка как-то раз, когда ему было еще лет шесть, невольно сказала то, что он так и не сможет забыть. Твои родители поженились, толком не зная друг друга, все как-то наскоро, вот почему ничего из этих отношений и не вышло. (Короткая пауза.) Ну, кроме тебя, конечно. (Минутная, нет, многолетняя пауза.) Подумал тогда: кроме меня? А этого недостаточно? Кроме меня. Бабушки говорили, говорили. Да, их голоса превращались в мерный шелест, в рокот волн. Ему казалось, что он вспоминает то, что помнить уж точно не может. Разве что благодаря давно потерянным подсказкам — слайдам и беззвучным кинолентам, на дальнем фоне которых всегда было море — ничего, кроме него. Скрежет камней и ракушек, принесенных пеной, шелест песка, сползающего вслед за потоками. Крабы, мечущиеся по берегу и, едва почуяв опасность, ныряющие в крохотные норы. Вновь разворачивающиеся свертки волн (всегда — слева направо), запах водорослей, мокрый песок, засохший мусор, легко превращаемый в игрушки, — все это уже не могло никуда деться. Коварно-торжественное замирание природы. Прикрыв ладонью глаза, он куда-то смотрит. До конца не мог вспомнить и все-таки помнил. Вернее — не терял этот последний шанс вспомнить. Впрочем, и это, наверное, было подвидом забвения. Все невычеркиваемые падения во время — в них почти умираешь. Забвение многократно превышает память, сохраняя ее как странную дрему, как указание на себя, как уведомление о ничтожности любых воспоминаний. За всем их испаряющимся месивом, за всей их беспорядочной суетой царит неподвижный, каменный покой. И письмо тоже всегда определено мерой великого забвения, оно плещется и обретается в его недрах — алфавит рождается там. Только забвение и позволяет разворачиваться истории (если угодно — Истории). Родители, едва ребенку успел исполниться год, отправили его с какими-то малознакомыми людьми к бабушке и дедушке (рассказывали, что я кричал на протяжении всего полета; ты сочла, что это было главное событие моей жизни, предопределившее все; и я уже почти готов согласиться). Но именно там впервые — столько разлитой воды, сразу. В очень далекой стране, которой больше нет. На побережье, у волн. Их шум, их запах. Не помнил и все-таки помнил. Во всяком случае, раньше этого воспоминания не было ничего. Оно раньше родителей. Там же еще через несколько лет (я дважды вернусь туда — один раз четырехлетним, второй — двадцатилетним; даже найду дом, где мы жили) пережил и возможность исчезновения, когда застрял в складках волны и, открыв глаза, следил за ее прощальными вращениями; его кружило, он уже готовился задохнуться и соскользнуть в самую глубину, как вдруг обнаружил себя над водой, а ноги снова доставали до дна, это показалось чудом (может быть, тогда и появилась эта привязчивая морская игра: его, единственного выжившего матроса с разбившегося в буре корабля, выбрасывает на незнакомый берег). Позже он начнет бессознательно отшатываться от бесконечного опыта мира. Но, наверное, оттуда и всплывает неприступный образ — просторы водной пустоты, которую никогда не удастся застроить, заселить, сделать сподручной. Здесь, как и в пространстве памяти, подобные начинания выглядят как-то по-особенному беспомощно и сомнительно. Море по-прежнему неприручаемо. Море — это и есть забвение. Море — это и есть письмо. С ним нельзя вступить в сговор. Обступая островки, укачивая в тревожном полусне целые континенты, лишь по таинственной, неведомой милости оно не смывает с карты мира их очертаний. Или еще: помнишь, как в другой чужой стране (граничащей с той, в которую меня отправили в детстве) мы забрались ночью в чью-то лодку и сидели, свесив босые ноги в воду, болтая о какой-то ерунде? Ведь тогда с нами уже случилось все, что много позже должно было сложиться, определиться, обрасти деталями. Это были уже мы, хотя и не совсем мы, а какой-то поразительный горизонт нашей жизни. Но как будто те мы тоже никуда не девались и продолжают сопровождать нас сегодняшних, так поменявшихся. Что означает интервал между нами нынешними и тогдашними? Это не укладывается в голове, всегда проговаривается негодными, неподходящими словами, которым не удается ничего, кроме как взбаламутить поток тишины, внести скверную фальшь в величественные аккорды молчания. Выступать контрапунктом здесь способен лишь монотонный плеск. И сейчас они (словолны) опять развертываются с тем же звуком. Бабушка продолжала говорить что-то, а он все молчал и молчал, и безмолвие в считаные секунды утрачивало весь горделивый ореол — он понимал, что просто не может высказать то, что его мучило. Как в детстве иногда замолкал лишь потому, что не способен был сформулировать противоречивые мысли, а вовсе не из-за того, что считал слова неважными. Да, его упрямое безречье можно было разоблачить лишь несколькими фразами или даже жестами — выявить всю шаткую двусмысленность его молчаливого голода, различить в нем лишь неловкую заминку, лишь пепел тощего слова, застрявшего в робком горле. Кажется, он и не вырастал. Стоит перед бабушкой, словно провинившись. Она вовсе не ругается, и все равно как-то совестно. Знакомое чувство стыда, от которого никуда не скрыться.
0
Илья упоминается в этом тексте

Наоми Алдерман: Сила

Тунде
0
Илья упоминается в этом тексте

Альберто Мангель: Кража книг

<…>Французская революция сделала попытку отказаться от постулата, согласно которому прошлое принадлежит одному классу. По крайней мере, в некотором отношении она преуспела: коллекционирование древностей из развлечения аристократов превратилось в буржуазное хобби, сначала при Наполеоне, с его любовью к Древнему Риму, а позже и при республике. К началу XIX века выставки старомодных безделушек, картин старых мастеров и  старинных книг были очень модными в Европе. Антикварные магазины процветали. Торговцы распродавали дореволюционные сокровища, которые скупались и выставлялись в музеях нуворишей. «Коллекционер, — писал Вальтер Беньямин, —в своих мечтах уносится не только в удаленный мир или мир прошлого, но и в более совершенный мир, в котором люди хотя так же мало наделены тем, в чем они нуждаются, как и в мире обыденном, но вещи в нем свободны от тяжкой обязанности быть полезными».
0
Илья упоминается в этом тексте

Дмитрий Гаричев: Египет. Из цикла «Сказки для мертвых детей»

На зиму за типографией вставала такая тьма, что лучи фонарей увязали в ней, едва начинаясь; шагая в пылящем снегу, Аксель едва не пропустил свой поворот в одинаковых тополях. К платформе, ныряя над теплым коллектором, вела пешая колея, растоптанная телами с Тяжмаша: этих увозило предыдущим поездом, и Аксель развлекался тем, что сталкивал на рельсы оставленную ими посуду. Сам он уезжал отсюда уже совсем один, и только по редким пятницам на платформу всходили еще какие-то поздние люди, обычно ничего от него не хотевшие и нечетко державшиеся вдалеке. Лишь однажды к нему приступил круглоголовый, как бы заблудившийся бретер и с угрозой потребовал объяснить, почему у Акселя на куртке нарисована летучая мышь. Типограф замялся и так ничего и не смог внятно высказать до прибытия поезда; предъявителю было, к счастью, с ним не по пути. Дома Аксель, когда Вера легла, все-таки нашел древнее лезвие и, как школьную двойку, от греха подальше соскреб с куртки ненадежный рисунок.
0
Илья упоминается в этом тексте

Андрей Левкин: Голые мозги, кафельный прилавок

Место действия текста неважно. Пусть будет город Х (из множества городов), страна, соответственно, У (из множества стран), а год — Z (он тоже ни при чем, разве что время написания текста). Тогда все координаты — потому что не важны — схлопнутся и слипнутся, выйдет/будет отдельное, отчужденное от всех прочих (всего прочего) пространство. Ну, а здесь, в городе Х, сейчас примерно центр города. Здания серые, четкие — аккуратный публичный конструктивизм, в той или иной степени искаженный примерно ста годами после постройки. На первых этажах разнообразная жизнь, более-менее цветная, гармонирующая или же не гармонирующая своими вывесками со средним планом. Аптеки, магазины, ларьки. А вот конкретно здесь — кафе, точнее — место еды, из недорогих. Называется «Джинн». Чего уж он «Джинн» — мало ли почему. Но название влияет: там на стенах росписи как бы по теме. Не так, что именно джинн, а приблизительный этнографический колорит, окружающий тему — какой она виделась художнику или же владельцу. Не по всем стенам, а в одной из них две-три ниши, в них и размещена живопись. Пока ел, одна маячила примерно в 45 градусах от прямого взгляда, справа. Что именно в остальных нишах, не знаю — не разглядывал.
0
Илья упоминается в этом тексте

Мо Янь: Лягушки. Отрывок из книги

Впоследствии мы узнали, что голову тетушке разбили палкой в деревне Дунфэнцунь. Из этой деревни до Освобождения вышло немало бандитов, и она славилась дерзостью нравов. Разбил тетушке голову человек, у которого уже было три дочки и жена забеременела четвертым. Фамилия его Чжан, имя — Цюань (Кулак), пучеглазый от рождения, он обладал хорошим социальным происхождением и отменной силищей, отчего никто в деревне не хотел с ним даже связываться. В Дунфэнцунь все женщины детородного возраста уже имели по двое детей. Большинство из тех, у кого один был мальчик, уже прошли стерилизацию. Тем, у кого было две девочки, тетушка говорила, что реальные обстоятельства в деревне хорошо продуманы, насильно стерилизация не проводится, но вставлять кольцо нужно обязательно. Родившие третьего, пусть даже и девочку, тоже должны подвергаться обязательной стерилизации. Во всех пятидесяти с лишним деревнях коммуны лишь жена Чжан Цюаня не стерилизована, не носит кольцо и снова забеременела. Тетушка и остальные отправились под ливнем в Дунфэнцунь как раз затем, чтобы доставить жену Чжан Цюаня в здравцентр и осуществить искусственный выкидыш. Когда тетушкин катер был еще в пути, секретарь парткома коммуны Цинь Шань позвонил секретарю партячейки Дунфэнцунь Чжан Цзинья (Золотой зуб) и передал неукоснительное распоряжение мобилизовать все силы и использовать все средства, чтобы доставить жену Чжан Цюаня в коммуну. 
0
Илья упоминается в этом тексте

Тони Моррисон: Самые голубые глаза. Отрывок из романа

Пикола поднимается по четырем деревянным ступенькам и открывает дверь в магазин «Свежие овощи, мясо и сладости от Якубовски». Звякает знакомый колокольчик. Стоя перед прилавком, она любуются изобилием разных сластей. На все деньги куплю «Мэри Джейн», решает она. Три штуки за пенни. «Мэри Джейн» — это такая тверденькая карамелька, но если ее рассосать, то внутри окажется чуть солоноватая арахисовая начинка. В душе у Пиколы уже звучит колокольный звон предвкушения. Стащив с ноги башмак, она извлекает из носка три монетки, и в ту же минуту над прилавком нависает седая голова мистера Якубовски. Такое ощущение, словно он с трудом заставил себя отвлечься от собственных важных мыслей и посмотреть на девочку. Какие голубые у него глаза! Но словно туманом подернутые. И взгляд их неторопливо перемещается на нее — так бабье лето незаметно переходит в осень. Его взгляд словно зависает где-то между сетчаткой глаза и объектом наблюдения, словно мистер Якубовски колеблется, не зная, стоит ли ему смотреть на девчушку, стоит ли зря тратить силы, если можно спокойно зависнуть в некой фиксированной и удобной точке времени и пространства. Он Пиколу не замечает, потому что уверен: там и замечать-то нечего. Да и с какой стати пятидесятидвухлетний белый иммигрант, владелец магазина, у которого во рту вкус картошки и пива, а в голове — мысли о Деве Марии с глазами голубки, у которого разум и чувства почти до основания сточены бесконечными трагическими утратами, станет обращать внимание на какую-то чернокожую девчонку, да еще и смотреть на нее в упор? 
0
Илья упоминается в этом тексте

Ласло Краснахоркаи:  Меланхолия сопротивления

Поскольку поезд, соединявший между собой продрогшие поселения Южного Алфельда от Тисы и почти до Карпат, так и не прибыл, несмотря на путаные объяснения беспомощно околачивающегося у путей железнодорожника и все более твердые обещания начальника станции, время от времени взмылено выбегающего на перрон («Опять он куда‑то запропастился…» — со злорадной ухмылкой отмахивался путеец), то вместо него был подан состав из двух дряхлых, годящихся только для так называемых экстренных случаев жестких вагонов и дохлого престарелого паровозика 424‑й серии, который пускай и на полтора часа позже, чем то предписывал не особенно соблюдавшийся, а на этот импровизированный состав и вовсе не распространявшийся график, но все же отправился, дабы местные жители, принимавшие пропажу тщетно ожидаемого с запада поезда с явным равнодушием и боязливой покорностью, могли все же добраться до своей цели, что находилась километрах в пятидесяти отсюда, в самом конце боковой ветки.
0
Илья упоминается в этом тексте

Дмитрий Захаров: Средняя Эдда

В итоге, посовещавшись со Славой, Георгий решил обратиться к команде выездных технологов, имеющих на довольствии небольшое собственное шапито. Ас на эту инициативу только пожал плечами. — В рамках бюджета, — сказал он, — всё, что угодно. Только любые внешние мальчики и девочки — это сторонние уши. Смотри, Георгий, ничего лишнего.На встречу приехал некто Олег, судя по прикиду — бренд-амбассадор «Montblanc»: черная сумка, черный ремень, ручка и почти наверняка портмоне.Чернявый, бородка, губы сложены в скептическуюлинию. Глаз не видно за затемненными стекламиочков. Кокаинист, что ли?— У меня, — сказал он, выслушав предварительное техзадание, — есть большая команда — восемнадцать человек. И малая — шесть. Студенты, рабочие, два военных, два скандалиста и падающая тетка.— Падающая? — заинтересовался Георгий.— Да. В обморок. Очень помогает сменить обстановку.Георгий вспомнил, как на одной из кампаний они везде водили с собой фейкового ветерана — он позволял моментально менять и тему, и тон любой дискуссии.— Сколько? — спросил Георгий.— Три миллиона. Кэш.Георгий опешил.— Вы в своем уме?— А где бы еще мне быть? — вроде бы даже получая удовольствие от замешательства визави, поинтересовался Олег. — Думаете, дорого?— Несусветно.Олег удовлетворенно кивнул. Он снял очки и посмотрел на Георгия с лицом человека, впервые увидевшего жующую бамбук панду.— Так ведь это очень хорошо, коллега, — сказал он. — Если вам кажется, значит, я хорошо делаю свою работу. Нет ничего хуже, чем продешевить.— У нас столько нет.— А вот это плохо, — вздохнул монблановый посланник. — Значит, вам придется самим выбирать вице-спикера.Он блефует, решил Георгий. Считает, раз мы работаем на мэрию, да еще и идем за внешней помощью, значит, ящики столов ломятся от наличности.Ему сразу вспомнился эпизод, как Ас хотел поставить одного кудрявого блогера главой департамента молодежной политики. «Сколько?! — поразился предложению куратор велопроектов. — 200 тысяч в месяц? Ерунда какая-то». «И какая же сумма, по-вашему, была бы адекватной?» — поинтересовался хозяин Конюшни. «Ну, не знаю, — капризничал блогер, — может быть, миллиона полтора».— Мое предложение — полтора, — сообщил Георгий.Олег хмыкнул.— Эта сумма не окупит даже мой визит сюда.— Слушайте, — поморщился Георгий, — это какие-то пошлые понты.— Понты, — согласился Олег. — Но где вы видели хорошую работу без понтов?— Вы в самом деле считаете, что ваши услуги столько стоят?— Наши услуги стоят дороже, но вам, как знакомому моих друзей, я делаю скидку. Вы, Георгий, просто поймите — рынок у нас узкий. Если вдруг станет известно, что я взял полтора, это обидит всех остальных клиентов, мне невозможно будет работать. Так что никакого торга: или три, или расходимся.Георгий вздохнул.— Предположим, я соглашусь. Что будет являться гарантией успешного проведения?— Те 30%, которые вы заплатите по итогам.— То есть вы еще хотите и 70% предоплаты?— Если вы хотите получить свои десять — безусловно.Они сошлись на шестидесяти.
0
Илья упоминается в этом тексте

Екатерина Захаркив: Тесные взрывы

***
0

Автобиография травли

О. всегда настаивала, чтобы я был экономичнее, сдержаннее, отдаленнее — от — или чтобы не был вовсе (на свое усмотрение), второе легче, все обосновано, говорила она, я понимаю, почему ты переживаешь. Я тоже, говорила она, я тоже переживаю. Вот это лучше, чем ничего, говорила она, комната маленькая, но соседка уехала, и сейчас все как дома. Надо быть сдержаннее, и тогда ничего страшного не случится, на этом диване может произойти все что угодно, и за этим столом, где стоит ее ноутбук. Я внимательно показываю О. Дьетра, меня немного придавливает ожидание, я в ответе за ее впечатления и пока не могу понять, как Дьетр смотрится в этой комнате — как бы маленькой, но она говорит, что весьма ничего (или что ей не нужно больше), и как ей это. И почему я в ее комнате делаю то, что захочу, почему я, наконец, хотя бы в ее комнате не могу соблюдать правила: быть экономичнее, сдержаннее, почему даже здесь — в ее комнате (она ее по тому недействующему договору, который написан на простом листе А4 от руки, то есть это не договор — но она настаивает) — моих чувств больше и они шире. Мне сразу понятно, что некоторые моменты, например четырнадцатая минута «Чтений», вызовут в ней острое сопротивление материалу, О. никогда не отказывалась от сопротивления, но теперь я оказываюсь виновным, что даже здесь — и насколько обширна зона поражения? — это ведь ее комната — она обязана (она же не может прекратить и все выключить, это неделикатно и это не) превозмогать. Я знаю, что именно она вспомнит (не только, но в том числе), и меня тянет за рукав, что она ничего не говорит, — чтобы мы вспомнили это вместе (меня это тоже касается, даже напрямую, даже больше, чем ее, но правда ли больше?), чтобы она прекратила, в своем желании лаконизма, ведь этого прошлого нет. Но она ничего не говорит о том, что зимняя среда — шесть (?) лет назад, — красная шапка с белыми полосками и такие же трогательные варежки, и она стоит между мной и В. у входа на Баррикадной и говорит, что зоопарк — это правда то, что нам надо. Я испытываю благодарность за то, что она артикулирует наш общий интерес, потому что совсем не уверен, что у нас есть — ну, кроме центробежности, кроме динамики, кроме органики, кроме того, что одинаковое устройство, реакция, потом Болотная площадь, я имею в виду что-то более плотное — даже интерес друг к другу. О. считает, что было бы правильно, если мы втроем станем любовниками, — она долго к этому шла, это не очень хороший выход из ее положения, но она считает это почти уместным (уместным), и она не претендует на большее, ей достаточно меньшей части того, что останется между нами с В. Она говорит, что оставит нам больше, ровно столько, сколько мы захотим, и это будет только между нами. Я думаю, когда мы переходим через дорогу, когда я оплачиваю билеты, что есть только одно, что может мне понадобиться, — помимо его зрения, помимо той заботы, которую я оказываю — не отлучаю, не благотворительность, — помимо слишком сложной для В. речи (он просит разговаривать иначе, чтобы он мог понимать, — спрашивать иначе, если я хочу получать ответы, но я не хочу получать ответы на вопросы, которые не вопросы, а некая дистиллированная эссенция того, что я хотел спросить, — мне достаточно просто его зрения, потому что мне кажется, что, когда он смотрит на меня, оно становится прозрачным, его не переполняет, но, может быть, только так я делаю его немножко счастливым, как сахарная вата, леденец на палочке, выигрыш в лотерею), помимо обремененности тем, что я «существую», — его не удручает это в полную меру, он стоически примирен с тем, что мы познакомились и, как он это называет, я такой, какой есть; ему не хочется меня переделать, — так вот, я думаю о том, что мне может понадобиться только одно, — чтобы в этом треугольнике, если он будет, можно не будет О.? — можно только мы двое? Билеты стоят 320 р., скидка для детей дошкольного возраста и студентов. Я не знаю, почему О. видит хорошим выходом быть в чем-то более широком, чем есть, — например, стать с нами любовниками — и если я не хочу, чтобы так было? — чтобы она была со мной или, может быть, больше с В., потому что, мне кажется, В. нужно нечто большее или не большее, но что-то другое — я почти не претендую, потому что не могу считать себя «большим», в такой диспозиции мне удается не ревновать, не соизмерять — двигаться от них на расстоянии двух шагов и рассказывать про поведение животных, обширная база моих знаний как бы отгораживает (может быть, я все придумываю, они ведь не проверяют) меня от их разговоров, которые касаются только как аудиосопровождение к — смотри, но не трогай и не корми.
0

Подцензурная смерть

Достаточно долго пришлось изучать публичные высказывания про выставку Фабра в Эрмитаже, а так же вступать в дискуссию, потому что на этот раз это как бы коснулось меня напрямую, – да, как считающего это искусством, да, как испытавшего от увиденного переживания, и опять же да, именно от висящих на цепях трупов животных [к слову, рассказывающих о последствиях неосторожности и преступлениях этой неосторожности, и в таком ракурсе зоопарк, который я недавно посетил, предстает в разы более двусмысленным, пусть и скрывающим свою жестокость за привычностью и респектабельностью (которая зимой слетает, и волки выглядят в разы более несчастными, чем коты Фабра)] – и самая адекватная (по форме) критика свелась к примитивному «мы не хотим видеть смерть, потому что любви к жизни нужно учиться у жизни». И здесь для меня вскрывается другой слой того, чему мы привыкли сопротивляться, – и вскрывается он не только здесь, но повсеместно, например, в Ирландии, где при разрешенных гей-браках все еще запрещены аборты, – что можно рассматривать не только, как патриархальную колонизаторскую культуру гетеро-нормирования, но общее тоталитарное положение реальности, в котором базово приписывается любовь к жизни (во всех ее воплощениях, формах и ракурсах), в том числе гласным или негласным запретом на любое подробное изучение (а главное, ретрансляцию) ее конца и императивом «учись любить жизнь и учи других». Вероятно, символом этого должны были бы стать уголовное преследование за суицид (будь это возможным) или принудительный психоанализ при реактивной депрессии и других проявлениях ангедонии. Эти символы присутствуют в любой речи против абортов («представь, каково ему!», «посмотри макросъемку выскабливания эмбриона» и т.д.), то есть любой, кто, допустим, представил и посмотрел автоматически оказывается «преступником», потому что ни один «вменяемый», конечно, не может к этому подступиться, так же, как проникнуться работами Яна Фабра (в России, где «запрет на печаль» сплетается с политической религиозностью и общей повесткой; но при этом так же существует и отдельно от них).
0

Ангел окровавленного окна

Собянин, наконец-то, вспомнил, что новая Москва – это тоже Москва, и поэтому она теперь так же разрушена. Больше нет и никогда не будет мест первого послушания, подчинения, унижения, и больше нет мест, о которых мы долгие годы хранили секреты. Наш собственный 57-гейт захлебнулся в зародыше, ровно так же, как красивые мечты Маркина о благостном уходе на пенсию под шум допечатывающихся тиражей. Очень жаль, но в общем-то ничего – моя мать хотела сделать мной аборт, но не получилось; а учительница истории верила, что если мы будем любить Сталина так же сильно, как любит она – он воскреснет; и все остальные тоже чего-то хотели, но этого никогда не будет. Мои детские секреты теперь украдены, и я полностью сосредоточен на сострадании к Маркину, к банальности его шестидесятилетия и бытового повсеместного желания отмечать не только черной икрой, но и свежескроенной книжкой [когда между уроков мы открыто курили под окнами кабинета биологии, нам тоже казалось, что когда-нибудь – мы с книжками, и жизнь не вырежет «***» у нас на лбу]. Ну а дальше – она утонула, залетела, померла так померла и все остальное. Но, наверное, Маркин уходит не опозоренным, а слитым с народной массой таких же – как мы – переломанных, о чем и клялся на пионерских звездочках.
14