Она рассуждает о том, в какой момент чужие ожидания тихо превращаются в наш собственный голос и почему рукотворный человеческий жест становится последней ценностью в мире всемогущих машин.

— Расскажи о начале своего творческого пути. Например, у тебя есть художественное образование?

— Есть. Самое пошлое. Магистратура Central Saint Martins в Лондоне. Два самых бесполезных года в моей жизни.

Я также получала искусствоведческое образование в России. Потом были мастерские документального кино в Берлине и немного в Нью-Йорке. Но там уже без громких институциональных имён, исключительно польза.

— При этом ты создала собственный вымышленный научно-исследовательский институт. Зачем понадобился образ учреждения в твоем художественном высказывании?

— Мой мозг та еще бюрократия, чем больше порядка пытается навести, тем еще больше хаоса производит, пришлось  дать этому тело. Я скорее антрополог, чем художник. И начинала не с живописи, а с наблюдения за жизнью. Меня интересует, как устроен человек: его мышление и тайны. Только вместо заключений у меня рождаются образы: из головы убегает Чудик, и я его ловлю.

Когда беглецов стало слишком много, им понадобилось учреждение. Так появился НИИ им. Первозверей — моя вселенная. Это вымышленный научно-исследовательский институт, который занимается наблюдением за аномалиями. Его работа — наводить порядок, поэтому в моей эстетике везде камеры CCTV, служебные формулировки, архивы и отчеты. Институт отчаянно пытается упорядочить этот мир и производит только больше хаоса. Примерно так устроена моя голова.

В какой-то момент я поняла, что институт стал не просто художественным приемом, а способом говорить о реальных механизмах. Он исследует общество, его привычки, системы подчинения. И сам при этом воспроизводит все то, что пытается изучать. Созданный для исследования аномалий, он постепенно становится главной из них.  Искусство тоже способ наблюдения. Только образный. 

— Что на самом деле олицетворяет институт?

— Это человеческая психика, оформленная, как госучреждение. В ней три круга, и у каждого свой материал.

Чудики — все живое в нас, неровное, уродливое, трогательное, смешное. Честное. Наши странности, импульсы, состояния, которые мы не всегда можем объяснить. Они живут в масле и керамике.

Сотрудники НИИ — внутренняя администрация. Голоса, которые все запрещают: усвоенные правила, страхи, внутренние цензоры. Лиц у них нет. Попробуйте нарисовать того, кто уже давно говорит вашим собственным голосом. Они существуют только как текст на свитках.

А в самой глубине — Первозвери. Святое. То, что существовало до всех этих классификаций и попыток навести порядок. Сотрудников туда не пускают. Первозвери живут только в ручном труде — в табасаранском ковре.

— Почему именно в нем?

— Такие ковры вяжут в горах Дагестана уже пятнадцать веков. Узор всегда передавали от матери к дочери. А сейчас молодые девчонки не хотят даже слышать про ковер, и их можно понять: месяц работы над одним квадратным метром стоит стоит крайне мало. Мастериц осталось меньше ста, самой молодой из них пятьдесят пять. Если ничего не сделать, через тридцать лет табасаранский ковер просто исчезнет.

Это моя боль, и из нее вырос отдельный проект, SYNTROPIA. Синтропия — это антоним энтропии: энтропия разбирает мир на части, синтропия собирает обратно. Ковер мы сделали вместе с Асият Мирзабековой, я сняла о нем вербатим-фильм «Diagnosing Tabasaran» и отвезла проект в Париж, оформив как алтарь из ниток. Хотелось показать, что табасаранцы живы, но их ремесло умирает.

Для меня это не только разговор о сохранении традиции. Это вопрос о том, что мы считаем ценным и почему некоторые формы знания исчезают, хотя без них мир становится беднее. В моей вселенной Первозвери — единственное, над чем институт не имеет власти. И это, пожалуй, самое важное.

— Расскажи про текущий значимый проект, а именно про выставку «НИКТО НЕ ЗАПРЕЩАЛ!». Почему она так называется и кто и что запрещал?

— Формально никто. Так и работает самоцензура. Тебе ничего не запрещают, просто так не делается: так не принято, это никто не купит, не достаточно убедительно, лучше не рисковать. Через пару лет ты говоришь это себе сам. Самой эффективной системе уже не нужно ничего запрещать.

В искусстве это особенно заметно. Галерея раньше отбирала искусство, помогала художнику найти своего зрителя. Теперь искусство часто создают уже отобранным: художник заранее понимает, что будет понятно галерее, коллекционеру, ярмарке. Ему не обязательно даже получать отказ. Он сам убирает все, что может не понравиться.

Как-то я наткнулась на исследование психолога Терезы Амабайл. По ее словам, одно ожидание оценки меняет творческий акт еще в зародыше, на этапе мысли. Получается кот Шредингера: пока работа не готова, она одновременно жива и мертва. Только с искусством все проще. Ты прекрасно знаешь, чего от тебя хотят институции, особенно коммерческие ярмарки. Поэтому коробку можно не открывать. Кот, скорее всего, родился мертвым.

— Поэтому на выставке состоялись похороны Чудика?

— Да. Чудик — все живое, неровное и непредсказуемое, что не помещается в готовые категории. Иногда милое, иногда уродливое, но всегда правдивое. Его похоронили, когда появился первый правильный Чудик: гипсовый, как Аполлон. Пропорции соблюдены, признаков жизни нет. На открытие я пришла с двумя гвоздиками, в роли вдовы.

— У института есть собственная газета, «СТЫД-инфо». Почему выбран язык желтой прессы девяностых, а не, например, научного журнала?

— Это мое кривое зеркало. Так я вижу происходящее, и этому взгляду понадобился именно такой медиум. Манифест сегодня — атавизм, а таблоид честнее.

«Самоцензорская вышла замуж за Комфортова». Все новости выдуманы. Совпадения нет.

Газета — отдельное произведение внутри выставки. В ней есть сенсации, научные открытия, светская хроника, реклама подозрительных корпораций. Мне нравится способность таблоида одновременно сообщать новости и создавать собственную реальность. Вроде читаешь ерунду, а потом обнаруживаешь, что она подозрительно точно и пугающе описывает происходящее вокруг.

Одну полосу выкупила таинственная корпорация Sisyphus Enterprise и оставила пустой: «Полоса оплачена. Редакция не имеет права ее заполнять». Это полоса тишины, оммаж Джону Кейджу и его «4′33″». 

— При этом выставка начинается с утверждения «Капитализм может спасти искусство от арт-рынка». Разве это не одна система?

— Капиталом я называю деньги. Арт-рынком я называю систему ожиданий: она знает цену каждой работе и понятия не имеет, зачем та нужна.

Для меня разница принципиальная. Деньги могут дать художнику свободу: оплатить производство, эксперимент, время на работу. В тот момент, когда человек, который финансирует искусство, начинает определять, каким оно должно быть, ресурс превращается в инструмент контроля. Условие одно: тот, кто платит, не получает права редактировать. Это принципиально иная культура коллекционирования и я в нее верю. Когда ты не ставишь на полку дофаминовый предмет, а поддерживаешь идею. В этот момент ты становишься ее соавтором. Покупка должна быть участием в существовании определенной мысли. 

— А если покупателю хочется именно того, за что он уже полюбил художника?

— Хуже всего для художника стать брендом. Ты как группа на юбилейном туре: зал ждет старые хиты, сыграешь новое, и половина уйдет за пивом. Многие галереи этим туром и занимаются. Есть и другие, которые видят мысль раньше рынка. Их мало, и за такими я бы пошла.

— Живопись, керамика, ковер, газета, видео, компьютерная игра. Тебе тесно внутри одного медиума?

— Это мое нарциссическое расширение. Одного холста моему эго мало. Сложно сказать, у меня сначала рождается мысль, а потом я иду за ней, как за красной ниточкой, и ищу ей правильное тело. Если мысль требует живописи, будет живопись. Если ей нужен текст, появляется газета или свиток. Если она требует, чтобы зритель что-то сделал, возникает перформанс или игра. Я не хочу заставлять идею помещаться в один материал.

Вагнер собирал все виды искусства в одном зале. Сегодня зала нет, есть все остальное. Поэтому моя тотальная инсталляция не помещается в одно пространство: она встречает зрителя задолго до зала и провожает после. Встречает срочным включением телеканала «Чудики 24», где я спецкор, гадалка и прогноз погоды, а провожает телефонным голосовым автоответчиком. 

— Как в этой конструкции оказался Сизиф?

— Его камень проходит через всю выставку. В мифе он обречен вечно вкатывать камень на гору, а Альбер Камю предложил представить его счастливым человеком, который осознает абсурд своей участи. Но мне интересно не то, счастлив ли Сизиф, а его ли это вообще гора. Может быть, мы годами толкаем неверно выбранный камень. Абсурд бессмысленности жизни нужно принять. Камень — выбрать. Камнем ведает как раз загадочная корпорация Sisyphus Enterprise. К ней можно устроиться на работу: вместо собеседования там компьютерная игра, где ты толкаешь его в гору, а голоса уговаривают остановиться. 

— Ты критикуешь не только рынок, но и сам ритуал выставки. Что было на вернисаже выставки «НИКТО НЕ ЗАПРЕЩАЛ!»?

— Выставка устроена как тотальное произведение, которое начинается задолго до входа в экспозицию и заканчивается далеко за ее пределами. Первым зрителя встречает приглашение с записью камеры наблюдения, затем он попадает в пространство НИИ, а кульминация вернисажа — перформанс. Это иронический комментарий к самому жанру вернисажа, в котором произведения искусства все чаще оказываются декорацией для бокалов, светских разговоров и селфи. В финале перформанса я символически собрала всю выставку в мусорный пакет.

Но на этом взаимодействие не заканчивается: уже после возвращения домой зрителя догоняет телефонная горячая линия НИИ, формально предназначенная для сбора отзывов и претензий. Обнаруживает он ее в газете СТЫД-инфо. 

— Что происходит, если туда позвонить?

— На другом конце провода Вергилий моим голосом распределяет звонящих по кругам ада. Есть деньги — нажмите два. Так выставка продолжает существовать в жизни зрителя даже после того, как он покинул ее физическое пространство.

— Почему пространством для твоего НИИ стал арт-отель?

— Что такое отель? Лиминальное пространство. Место временного пребывания, где человек находится между прошлой и следующей жизнью. Здесь особенно остро чувствуется вопрос принадлежности: вроде бы все предусмотрено и продумано за тебя, но ты не дома, ты в переходном состоянии. Для НИИ это готовая аномалия — экзистенциальный вакуум.

— Мир НИИ буквально набит различными данными: номера, даты, служебные обозначения, штрих коды. Насколько обязательно их расшифровывать?

— В приглашении на выставку есть кадр с камеры: в коридоре отеля впервые фиксируют Чудика. Время 15.03.2016 00:00:42. В этот день известная социальная сеть объявила, что алгоритм теперь сам решает, что ты увидишь. 42 — это ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого. А на дверях в коридоре номера 403 и 404, классические ошибки, которые мы видим на экране компьютера. Номер есть даже у самой выставки: для института отель всего лишь дело № 001, и папок на полке еще много.

Мне нравится строить мир слоями, как Википедию: одна ссылка ведет к другой, другая к третьей, и в этом можно утонуть. Я собираю улики, как детектив, и сшиваю, как Франкенштейн. Иногда все срастается так логично, что для меня самой это откровение. Зритель может не разгадать ни одного шифра, но бутафорию от правды он отличит всегда. Сила в правде.

— Как относишься к искусственному интеллекту?

— Как к голубому цвету в палитре. Никто ведь не спрашивает художника, как он относится к голубому. ИИ развязал мне руки и значительно сократил бюджет. То, что в прошлой реальности стоило бы около миллиона рублей, я сделала одна у себя на кухне за компьютером. Для меня это еще один инструмент, который расширяет возможности художника. Важно не то, чем ты пользуешься, а зачем.

— Где тогда проходит граница между тем, что можно поручить машине, и тем, что нельзя?

— Есть вещи, которые ИИ не сможет сделать никогда. Самый священный слой моей вселенной, Первозвери, живет только в руках. Машина может сгенерировать новость, эфир и целый мир. Но не то, ради чего этот мир вообще стоит собирать.

Наверное, в этом и есть моя синтропия. Все вокруг распадается на ленты, алгоритмы и чужие ожидания, а я пытаюсь собрать обратно то живое, святое и правдивое, что в нас еще осталось. Для меня искусство в первую очередь правда. Все остальное медиум.

— Какой вопрос хотела бы оставить читателю?

— Зачем мы вообще делаем выставки?

Спасибо за интервью!

Тотальную инсталляцию Софи Штерн «НИКТО НЕ ЗАПРЕЩАЛ!» можно увидеть в MŸS Boutique Hotel до 30 ноября 2026 года. Синтез живописи, дагестанского ковроткачества и медиаархива Стыд-ИНФО исследует абсурд институционального контроля над человеческой природой — бюрократическую машину, которая тщетно пытается каталогизировать, замерить и подчинить живую человеческую странность.