Иногда в старинных усадьбах происходят нереальные события. В эти волшебные новогодние дни, когда границы миров истончаются, время замирает, а чудеса становятся частью нашей реальности, в усадьбе «Мураново» произошло нечто невероятное — встреча, которую трудно вообразить.
Снег укрыл старинную усадьбу «Мураново» белоснежной пуховой периной, погрузив ее в тишину и дрёму. В поздний январский вечер, когда гости и администрация музея закрыли за собой двери и разъехались по домам, в гостиной главного усадебного дома кто-то зажёг свечи в позолоченных канделябрах. В доме, где застыло время и сохранились исторические интерьеры, встретились Александр Сергеевич Пушкин и Евгений Абрамович Боратынский.
— Евгений, дорогой мой, я снова перечитал все твои элегии. Безусловно, ты остаёшься первым элегическим поэтом в России. Не я... Ты оригинален, ибо мыслишь. А не просто чувствуешь. Прочти пожалуйста что-нибудь из твоих «Сумерек»?
Боратынский смущённо улыбнулся и зачитал:
«Зима идёт, и тощая земля В широких лысинах бессилья; И радостно блиставшие поля Златыми класами обилья: Со смертью жизнь, богатство с нищетой, Все образы годины бывшей Сравняются под снежной пеленой»
— Ты слишком добр, Александр. Когда я читал твоё «На холмах Грузии…» — то понял: ты умеешь сделать боль прекрасной, а любовь стремительной и лёгкой. Но твой «Пророк» — он разрывает мой разум, не даёт покоя. В нём такая мощь и сила. Ты описал запредельный, сверхчеловеческий опыт.
«И Бога глас ко мне воззвал: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли Исполнись волею моей, И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей».
— А мне импонирует, — подхватил Пушкин, — что ты не прячешься за словами, как многие. Евгений, ты так ясно мыслишь и так красиво ведёшь за собой. Твои мысли как звёзды светят сквозь строки. Как там у тебя:
«Всё мысль да мысль! Художник бедный слова! О жрец её! Тебе забвенья нет; Всё тут, да тут и человек, и свет, И смерть, и жизнь, и правда без покрова».
— Знаешь, ведь после тебя… — продолжил Александр Сергеевич, — после тебя, ещё тогда, в наше время... я уже не мог писать свои элегии. Зачем? Ты сказал всё, что нужно, — и сказал по-другому.
Они замолкли, каждый думал о своем. Тишина была прервана треском поленьев: в старинном камине разгорелся огонь.
— Однако он опаздывает. Возможно надо было назначить встречу где-то в центре Москвы, на Новинском бульваре,— тихо произнёс Пушкин.
— Он всегда приходит. Как он без нас? Мы его питаем своим творчеством и вдохновением, — ответил Боратынский.
— Или он нас, — со смехом бросил в воздух Александр Сергеевич. — Покажи мне дом, Евгений, я так и не заехал к тебе в своё время, хотя ты столько раз звал. Помню, ты говорил, что проектировал его сам.
Боратынский оживился, схватил за руку друга и провёл его по комнатам старого дома, рассказывая историю создания. В одной из комнат Пушкин заметил на столе листки, испещренные почерком Боратынского.
— Это «Новинское», — заметив интерес Пушкина, пояснил Боратынский. — Я начал писать его, когда ты был в Михайловском, и дописал, когда узнал, что ты вернулся в Москву. Я увидел Михайловское как иной мир, некое Запределье, магическое пространство, где тебя ждали музы, чтобы ты своим гением обрамил их рассказы.
Пушкин взял лист и начал читать. Глаза его засияли от восторга и узнавания. Он чувствовал себя в этих строках — не как герой, а как поэт, как брат по слову.
«Она улыбкою своей Поэта в жертвы пригласила, Но не любовь ответом ей, Взор ясный думой осенила. Нет, это был сей лёгкий сон, Сей тонкий сон воображенья, Что посылает Аполлон Не для любви — для вдохновенья».
— Евгений — ты прелесть и чудо... Это так тонко и прекрасно!
Они вернулись в гостиную, упали в старинные кресла и замерли в ожидании. Два поэта, два голоса: один — звонкий, как колокольчик весны, другой — глубокий, как эхо осени.
Ещё немного — и они бы исчезли в своих думах. Но в этот момент в коридоре раздался шум хлопающей двери, потом чьи-то ритмичные шаги речитативом ворвались в тишину усадебного дома, вырвав поэтов из забытья. В гостиную, на ходу снимая яркую вязанную шапку, с сияющей улыбкой и распростертыми руками ворвался обаятельный молодой человек в джинсах и пуховике. Он обнял поэтов и торопливо проговорил:
— Ребята, дорогие мои, Александр Сергеевич, Евгений Абрамович, любимые вы мои! Простите за опоздание, господа! Я тут… э-э… завис в компе, потом застрял в пробке! Так много всего, не вырвешься: просиживаю в чатах, вишу в соцсетях, мемы сочиняю нон-стоп. Короче, живу на полную катушку! Эх, но как же я рад вас видеть! — не мог угомониться молодой человек.
— Это ты? — с удивлением бормотали поэты, приподнявшись с кресел.
— А вы кого-то другого ждали?! — рассмеялся юноша. — Конечно, я, ваш обожаемый, неповторимый, великий и могучий Русский Язык.
— Не верю своим глазам и ушам, неужели это ты — наш любимый Русский Язык — богатый, сочный и живой! Всегда умел удивить. Но сейчас... Объяснись, милый друг, будь добр! Мы не понимаем, о чём ты говоришь?! — с хохотом расспрашивал Александр Сергеевич, смотря то на Боратынского, то на Русский Язык.
— Ребята, я теперь в тренде. Все нынче грамотные, поголовно! Теперь пишут все, строчат в интернете днём и ночью.
— Стихи? — одновременно поинтересовались поэты.
— Да нет, стихи теперь мало пишут, если только рэп. Ну, дорогие мои, вижу, что перестали понимать меня. Эх. Да, я иной... Так времена другие пришли в Россиюшку нашу. Реальность уже не та! Новые слова, заимствованные термины, мемы всякие, эмодзи… Я всё впитываю в себя, обогащаюсь, расширяюсь... Я же могучий: всё вбираю! Дорогие мои, как же я по вам соскучился.
Александр Сергеевич рассмеялся, обнял своего верного друга и вдохновителя и с усмешкой произнес:
— Звучишь ты так странно, простовато, слегка примитивно и...
Не дождавшись окончания реплики, Русский Язык парировал:
— Александр Сергеевич, не вы ли писали: «Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не люблю». Кстати, вы популярны как никогда! Про вас снимают фильмы, называют вашим именем аэропорты, цитируют, печатают ваши портреты на футболках и толстовках, изображают на муралах. Ваши фразы у всех на устах. Вас знает весь мир, вы самый русский поэт всех времен и народов, а для россиян вы поистине «наше всё»!
— А обо мне помнят, меня читают? — робко спросил Боратынский у Русского Языка.
— Евгений Абрамович, здесь, в Мураново — да, каждый день!
Поэты переглянулись, удобно уселись в кресла и попросили Русский Язык подробно рассказать о его невероятном преображении. Их беседа длилась всю ночь до утра, а может и дольше.
Утром работники музея обнаружили в старинном камине, который не использовался уже долгие десятилетия, обгоревшие поленья, а в одном из кресел — трёхцветную кошку Алису, которая каким-то странным образом оказалась в доме. В воздухе гостиной ощущался дивный, лёгкий аромат какого-то невероятного мужского парфюма, как будто из другого времени. От него у экскурсоводов кружилась голова и в разных комнатах дома мерещились то Боратынский, то Пушкин и кто-то ещё — неузнаваемый...
До 1 февраля в в Музее-заповеднике «Усадьба «Мураново» проходит выставка Екатерины Поповой-Гамаюн «Лики усадебной эпохи: от Боратынского до Тютчева».
Об истории Усадьбы «Мураново» и о экспозиции можно прочитать в материале «Лики усадебной эпохи в Мураново».