Этот текст — реакция на опубликованное на сайте Teatr To Go послесловие Владимира Мирзоева к спектаклю «Маленькие трагедии». Оригинал доступен по ссылке. «Послесловие» к «Маленьким трагедиям» неожиданно стало частью спектакля — самой объяснительной его частью.
В своей рецензии я писала о результате спектакля, о том, что происходит на сцене со смыслом, интонацией и доверием зрителя. В ответ мне объясняют не спектакль, а зрителя: что он «впервые слышит тексты», что «поэзия субъективна» и что «театр — не литература». Это очень удобно. Когда спектакль не говорит, то можно добавить либретто. Когда звучит вопрос «зачем?» — ответить «потому что можно». Когда зритель слышит интонацию — сообщить ему, что он просто не туда смотрит. Так разговор о режиссёрских решениях и их эффекте подменяется разговором о праве на приём.
Фигура «весов Сальери» задаёт рамку с первых строк. Критику предлагают считывать как бухгалтерию и зависть, а автора — как поэта, которого нельзя мерить. Поэтому и вопросы устроены так, чтобы на них отвечать самоочевидностями, подменяя «зачем» вопросом «почему это допустимо».
«Поэзия субъективна» здесь работает как щит и универсальная индульгенция, которой можно закрыть любой разговор об ответственности выбора и о том, какой эффект в итоге произведён. Но театр измеряется не субъективностью намерений и не процентами текста на воображаемых весах Сальери. Театр измеряется тем, что в итоге звучит со сцены. И это уже не субъективность, это ответственность.
Формула «99% текста Пушкина» звучит внушительно, но она пуста по существу. Речь не о процентах букв, а о том, почему при таком количестве текста Пушкина его приходится всё время поддерживать — либретто, пояснениями, телесными вставками, подмигиваниями, страховкой от паузы. 99% текста — 0% доверия к Пушкину и зрителю. Когда спектакль не доверяет ни автору, ни залу, он начинает объяснять себя заранее.
То же с телесностью. «Тело прекрасно» — это не аргумент. В театре тело не музейный объект, а инструмент смысла. Тело может быть прекрасно, но не каждое трико и не каждый ракурс работают театрально. Апелляция к музею в этом случае лишь удобный способ не отвечать на вопрос, почему конкретное решение выглядит плохо и не работает. Когда хореография работает как заплатка вместо мысли, это считывается мгновенно.
«Почему много «конской темы»?», — спрашивают. «Потому что Пушкин любил лошадей...» При таком способе аргументации вопрос «зачем?» не нужен, достаточно найти любой факт биографии и превратить его в сценическую вставку. Это удобно, спектакль всегда можно дообъяснить. Неудобно только зрителю. Вместо действия он получает каталог разрешённых жестов и инструкцию, как их правильно понимать.
«Театр — не литература», — это верно. Именно поэтому разного рода «я имел в виду» в виде либретто и неловких послесловий здесь не спасают. Поэзия субъективна, разумеется, но субъективность не отменяет вкуса, точности и ответственности выбора. Именно поэтому театр судят не по интервью и программкам, а по тому, что остаётся в зале, когда все объяснения уже сказаны или не сказаны.
Владимир Владимирович, спасибо за ответы, они проясняют устройство разговора. Вы отвечаете не на вопрос «что это делает со зрителем?», а на вопрос «имеете ли вы право так сделать?». Да, имеете. Но вопрос остаётся другим, зачем вы так делаете, если в результате Пушкина приходится поддерживать танцем, объяснениями и страховочными ремарками? «99% текста» — это бухгалтерия букв. Театр — не бухгалтерия. Театр — это когда смысл держится без костылей.
У Пушкина проваливаются персонажи, у режиссёра — спектакль. «Догадайтесь — куда», звучит в интервью. Туда же, куда проваливается смысл, когда его подменяют позой.
Автор фото обложки: Александр Иванишин
Фотографии Александра Иванишина любезно предоставлены Playhouse Studio