Скажите, в какие моменты жизни и деятельности вам самой труднее всего сохранять эту веру?
Самое трудное, когда случается что-то, что требует решения, а его нет. Ты ждёшь ответа, и тишина. Это выматывает сильнее любой работы. Я глубоко верующий человек. И концерт назван так неслучайно: вся моя жизнь — это про веру. И да, самое сложное, когда твой личный таймер тикает, планы горят, ожидания рушатся, а Бог молчит. Но я уже усвоила: Он не опаздывает, он приходит минута в минуту. Просто по своим часам, а не по моим. Без веры вообще никак. Мы даже хлеб в магазине берём по вере, что он не отравит. А уж жить на этой земле... Понимаете, если бы я не знала, что даже в плохом заложен какой-то благой смысл, я бы сошла с ума. Поэтому я говорю себе: «Терпи и жди». И всё приходит.
У вас необычная внешность. Наверняка, в детстве это привлекало внимание. Помогло ли вам это раньше других понять, каково это — выбиваться из «общей картины мира»?
Я выхожу на улицу, и мне улыбаются. Дети, старушки, прохожие. Друзья говорят: «Ты просто идёшь, молчишь, а люди уже счастливы». Я не прикладываю усилий, чтобы заставить человека улыбнуться, — это происходит само. Я не считаю, что выбиваюсь. Я считаю, что я элемент этой картины. Тот самый яркий мазок, без которого полотно было бы скучным. Бог сотворил меня такой. А когда выхожу на улицу, мне частенько говорят: «Ты сияешь». Я не вижу этого свечения, но если люди его видят — значит, так и есть.
Внешность часто становится либо комплексом, либо стержнем. Когда вы с этим справились?
Моя сила в симбиозе. Снаружи — Африка, мои корни. Я родилась в Габонской республике, выросла там. В Россию приехала впервые в 1996 году, и тех пор вся моя деятельность здесь. После работы в посольстве Габона, я поступила в МГУ на филологический факультет, стала преподавателем французского языка. Я основала центр русско-африканской культуры, в 2008 году — благотворительный фонд «Второе дыхание». Я чувствую сейчас, что пропитана русской культурой до последней клеточки. Я хочу ломать мифы и показывать: человек с африканской внешностью может любить Россию, быть ее частью, служить ей. Я знаю по своему опыту, как больно, когда у тебя красный диплом, а ты не можешь найти работу по профессии из-за «расовых» ограничений. Я хочу стать первой женщиной африканского происхождения на высокой должности в России. Чтобы доказать: мы — новая русская нация. Мы — афро-русские. У нас должен быть голос. Моя внешность открывает двери, людям становится интересно. А дальше... Дальше всё решает содержание.
Это внутреннее смешение культур помогает?
На переговоры ходят не с лицом. Ходят с душой. Да, внешность может заинтересовать. Но разговаривать будут с содержанием. Мама дала мне воспитание. Бог дал мудрость и понимание жизни. Я общаюсь с любым человеком как с равным. Я не играю в регалии. Кто-то знает больше меня, кто-то меньше, но мы просто разные по содержанию. Я воспитана в простой истине: люби людей. И тогда ты найдёшь общий язык и с чиновником, и с ребёнком, и с тем, кто тебя, возможно, не сразу полюбит. Было бы желание общаться. А желание у меня есть.
Почему «Второе дыхание»? Это глоток после долгого пути под водой или глубокий вдох перед рывком?
Это момент, когда человек уже на грани. Когда он использовал всё: свои силы, деньги, нервы. Когда он молился и плакал, а сил больше нет. И вдруг — помощь приходит. Это и есть второе дыхание. Бог дает человеку первое, а мы, фонд, становимся проводниками второго. Благотворительность — это про отдачу.
И где та точка «ноль», где вы восстанавливаетесь?
Понимаете, у меня нет истощения. Потому что благотворительность для меня — не подвиг, а зов души. Это угодно Богу. Когда делаешь то, что угодно Творцу, силы не заканчиваются. Они приходят в процессе. Я не герой. Я просто смотрю заявку, вижу счёт и перевожу деньги. Без надрыва и истерики. Мне тяжело в другие моменты. Когда просьб становится слишком много. Когда очередь растёт: полгода, восемь месяцев, год... Люди ждут, а я не могу ответить каждому. Вот это по-настоящему мучительно — осознавать, что ты не успеваешь.
Кто или что дает «второе дыхание» вам самой?
Лучше давать, чем получать. Я чувствую это каждой клеткой. Когда я помогаю — мне легко. Если я перестану это делать, мне станет тяжело дышать. Я прихожу домой, у меня есть двое детей. Я смотрю на них и радуюсь. У меня есть друзья, которые верят в меня и готовы идти вместе. Вот это и греет. А каждое утро я просыпаюсь с пониманием: сегодня новый день, и Бог уже обновил меня. Осталось только встать и идти. За отчётами стоят конкретные глаза.
Был случай, когда подопечный удивил или научил вас?
У меня редко бывает прямое общение. Но есть вещи, которые не объяснить логикой. Просыпаюсь утром с четкой мыслью: нужно оплатить реабилитацию именно этой девочке, которая не разговаривала. Мы полгода не могли дойти до неё в очереди. В этот же день звонит мама и просит соединить. Она плачет: «У дочери день рождения, и она впервые в жизни сказала "мама"». Реабилитация даже не началась! Это случилось в момент оплаты. Для меня это знаки. Подтверждение, что мы идем правильно. Или участник военных действий. Случай тяжёлый, после ранений и инсультов. Год не мог добиться выплат. Обратился почти без надежды, думал, хоть продуктами поможем. Мы подключили юристов, решили вопрос, оплатили обучение его дочери. А через время он пишет: «Я восстановился и снова вернулся на службу. За таких людей, как вы, хочется служить». Понимаете? Это возвращение веры в жизнь.
Фонд помогает и детям, и взрослым. С кем сложнее эмоционально?
Я смотрю видеообращения родителей. Ребёнок стоит рядом, а мама тихим, сломленным голосом говорит: «Здравствуйте, у меня сын...» Я слышу не слова. Я слышу крик души. В этот момент я могу заплакать и сказать экрану: «Подождите, пожалуйста, мы поможем». И дети, и взрослые смотрят в камеру с одним и тем же выражением: «Помогите». Надежда у них в глазах одинаковая. Бывает я еду к ним домой. Не как президент фонда, а как человек. Просто посидеть на кухне, поговорить, понять, как они держатся. Семья с шестью детьми, где один — инвалид. Или тот же военный. Таких случаев немного, куда я езжу лично немного. Но там, где я чувствую, что денег мало, что человеку нужно мое присутствие, — я иду. Потому что не всё измеряется счетами. Знаете, когда у меня не было машины, я ездила в метро. И если видела лежащего человека на полу, я останавливалась. Мне говорили: «Он пьяный». Я отвечала: «А если ему плохо?» Когда не было денег, я преподавала французский. И откладывала с каждого урока. Покупала масло, крупу, молоко, паковала и раздавала тем, кому хуже, чем мне. Не важно, есть у тебя миллион или только пачка гречки. Важно — есть ли у тебя сердце.