Аркадий Петрович Зудин замер у окна, уставившись в поблёкший палисадник. За стеклом, в ледяной осенней синеве, билась о стёкла жирная муха, пыталась проникнуть в дом. Такое же назойливое, глухое жужжание давно точило его изнутри. На письменном столе, рядом с желтой чашкой, лежала стопка исписанных листов - новое значительное произведение.
После трёх ночей бессонницы, измождённый и пустой, Аркадий Петрович всё ещё вглядывался в законченный текст, пытался разглядеть в нём нечто большее. Заголовка не было, но мысленно он уже окрестил его «Осенние сумерки» и был уверен, что, наконец, достиг той бездны, где таится подлинная глубина.
Писал он быстро, почти неистово, легко пренебрегая деталями. И вёл непрекращающийся, принципиальный диалог с классиком.
- Вот, к примеру, Антон Павлович, о чём ваша «Дама с собачкой»? Вещь откровенно слабая. Во-первых, герои. Он - скучающий курортный донжуан. Она - замужняя дамочка с комплексами. Для любовной истории - маловато фактуры. Характеры - на полстранички. Глубины - ноль, таких в метро - каждый день десятки! Во-вторых, сюжет. Поехали на курорт. Познакомились. Изменили супругам. Вернулись. Помаялись. Встретились снова. Развели тоску. И всё? Где интрига? Философия? Где хоть намёк на катарсис? Ничего! История пятикопеечная. А собачка - это вообще «гениальный» ход. Чтобы не писать «дама с тоской», вы прицепили собачку. И сразу образ! И причина для знакомства: «Можно погладить?». Хитрец, вы, Антон Павлович, тю-тю-тю. Какая, позвольте спросить, тут драма? Скучали два человека, влипли, как мухи в мёд. У кого не бывает? Пошуршали юбками на ялтинской набережной, да и все на этом. Это даже не «Ирония судьбы», без бани и Нового года. Жили бы вы в наше время, Антон Павлович, вас бы на «Проза.ру» уже растерзали: «картонные герои», «никакого экшена». А вы - про собачку с дамой. И все сто лет с ней носятся: «Гений! Подтекст!». А где он, подтекст? Курорт. Море. Дама. Собачка. И всё. Серьёзно?
Чёрт. Откуда в доме столько мух?
Монологи с великими - были не единственной особенностью творческого таланта писателя. Когда Аркадий Петрович писал, в доме царила абсолютная тишина. Такая тишина, когда ясно; вода крадётся в трубах, слышно, муха летит. Хотя нет, зачем сразу - муха?
Обычно Аркадию отчаянно хотелось, чтобы первой его рассказ прочла жена Маша. Она была его главным редактором и самым первым восторженным читателем. Воспитанная в интеллигентной семье, знающая языки, выпускница академии Штиглица, Маша тонко разбиралась в искусстве, писала когда-то картины. Но теперь времени на живопись не оставалось: дети, быт, заботы о муже.
Аркадий Петрович Зудин, писатель и филантроп, жаждал не критики, а гарантированного восхищения в больших синих глазах своей жены. В этот злополучный день, вздыхая и закатывая глаза к незримому Парнасу, он расхаживал в шелковом халате по кабинету, перебирал бумаги, точил карандаш, ждал, когда снизойдёт муза. К вечеру, не дождавшись музы, истомившись от безделья, он решился выйти к жене. Но, выглянув из кабинета, нигде не обнаружил её.
- Машенька! кликнул он в пустоту дома, стараясь вложить в голос благородную усталость творца.
- Свет Мой!
Дом нехорошо молчал.
- Мари! Ты когда-нибудь соблаговолишь ознакомиться с моим новым творением?
Ответ прилетел не из гостиной, а откуда-то сверху, со второго этажа. Это был яростный, отрывистый хлопок.
- Подожди, Аркаш! Хлоп!!! Проклятая муха! Хлоп!! Вот ещё одна! Откуда они в такую пору?! Зимовать, что ли, собрались?
Аркадий поморщился. Эти мухи! Появились неделю назад, с первыми холодами, словно сговорились. Целыми днями Маша вела с ними изнурительную и безнадёжную войну. Он слышал, как жена стучала дверцами кухонного шкапа, трясла занавески, ворчала про антисанитарию. Её ноги мелькали по дому, оказываясь одновременно везде, но никогда - у порога его кабинета. Трупики убитых и неубранных насекомых писатель брезгливо обходил. Его возвышенные творческие муки натыкались на приземлённую борьбу жены с отвратительными существами. Это было аллегорично и до слёз обидно. Особенно, когда упитанная муха садилась на что-то красивое, потирала лапки, радовалась страданиям.
Однажды под вечер, когда в доме воцарилась гробовая тишина и Аркадий взялся за перо, до него донёсся плеск воды. Это было какофонично! Маша мыла пол. Звук отжимания грязной тряпки причинил ему подлинные муки. Он выждал минуту, другую, еще полчаса - и его ангельское терпение лопнуло. Взяв рукопись, он вышел из комнаты с видом человека, восходящего на эшафот.
Маша, стоя на коленях, оттирала пятно у стола. Пол блестел. Лицо её раскраснелось, легкая прядь выбилась из-под зеленого платочка. Жена, такая раскрасневшаяся и красивая, посмотрела на писателя снизу вверх.
- Маша, дорогая, - начал он, делая упор на слове «дорогая». Он торжественно поднял рукопись, как святыню. - Я закончил! Ты должна сейчас прочитать. Это нечто особенное. Я хочу, чтобы ты первая, понимаешь, как Наталья Николаевна…
- Аркаш, милый, потом, прости, перебила она, с шумом погружая грязную тряпку в таз. - Я ещё не ела. Дети сок пролили, всё липкое. Верочку в школу, Петю на французский. Потом. Потом обязательно прочту. У тебя, наверняка, талантливо, я просто уверена
И она продолжила мыть пол.
Аркадий постоял с минуту на воображаемых котурнах, с шумом вздохнул. Всё здесь унижало его достоинство: летали мухи, пахло мокрым полом и кухней. В этот момент ему показалось, он умер, и по его восковому лицу ползают насекомые, шепчутся, трогают кожу мохнатыми лапками. Он тяжело вздохнул еще раз, закутался в саван халата и побрёл назад. У себя в кабинете он швырнул «Сумерки» на диван, закрыл глаза.
Настоящие муки творчества - не в том, чтобы выстрадать фразу, а в том, чтобы дождаться, когда её кто-то оценит!
Весь день так и прошёл в суете. Маша носилась по дому. Аркадий тщетно пытался начать новый, оригинальный рассказ - томную ялтинскую историю о замужней даме и молодом человеке. Строки спотыкались, наезжали друг на друга, теряли звук и, наконец, умирали совсем.
Бросив попытку писать, он с наслаждением представил, как прекрасен мир, в котором уважают творца и мыслят о высоком. Закрыв глаза, он увидел свою новую книгу - толстый том с золотым тиснением «А.П.З.», восторженную толпу в Доме Книги, томные взгляды обожательниц, длинные инскрипты.
Впервые за долгое время писатель сладко улыбнулся.
К вечеру, когда стихло, он снова набрался духа. Машу он нашёл в гостиной за столом. При свете лампы с зелёным абажуром она что-то сосредоточенно писала. Рядом лежала стопка конвертов. «Пишет письмо, подумал он со снисходительным умилением. Или ведёт дневник о моем творчестве. Как же в ней всё ещё жива духовная потребность!»
Он тихо подошёл на цыпочках и заглянул через плечо. Его взгляд упал на чёткие, деловые строки: «Уважаемая редакция журнала "Новый мир"! Прошу вас рассмотреть возможность публикации рассказа моего мужа, Аркадия Петровича Зудина, "Осенние сумерки"… в прошлый раз, когда я вам писала…» Рядом лежала его рукопись. И ещё несколько писем, уже запечатанных, в «Волгу», «Дружбу народов», «Знамя»…
Маша вздрогнула и обернулась. На лице вспыхнуло смущение.
- Ой, Аркаш… Я почти закончила. Осталось только в «Сноб». Я твой рассказ взяла, он на диване лежал. Рассказ хороший. Я только немного подправила орфографию, прости…
Но Аркадий Петрович уже не слышал. Он видел её руки - красные, шершавые, с облупившимся лаком. Руки, которые ловили мух, мыли пол, а теперь выводили каллиграфическим почерком его имя. На руку села муха и внутри Аркадия что-то надломилось окончательно и бесповоротно.
Жемчужина, выношенная в муках, была поправлена. В ней нашли ошибки. Её свели к уровню бакалейной посылки. Это было мелко, жалко и лишено всякого величия.
Он взял жену за руку и с отвращением отметил, что она пахнет моющим средством.
- Что с тобой? - удивилась жена.
- Ничего, - промычал он, отводя взгляд. - Муха… кажется, опять залетела. Прогони её.
Маша недоумённо посмотрела вокруг, мух не было. Была лишь тихая осенняя ночь за окном. Аркадий Петрович поднял со стола рукопись и пачку конвертов.
- Не надо, сказал он, расставляя слова с внезапной, ясной брезгливостью. - Это не для глянцевых журналов!
Медленно, с наслаждением драматизируя жест, он разорвал конверты пополам, а затем принялся рвать рукопись. Белые клочья, испещрённые фразами, падали на чистый пол.
- Что ты делаешь? Аркаша! вскрикнула Маша
- Гоню мух, Мария, ответил он со злой, театральной важностью. - Избавляюсь от всего наносного. Завтра я начну новое. О духе. О высоком. О том, что недоступно простому смертному. Он многозначительно посмотрел на неё, повернулся и вышел.
Маша молча посмотрела на клочки бумаги, взяла веник и совок.
В своём кабинете, спустя час, Аркадий Петрович лихорадочно выводил на чистом листе заглавие нового шедевра: «Преодоление». А. П. Зудин. Он ещё не знал, о чём будет рассказ, но не сомневался - это будет жемчужина, фолиант, преодолевший бесконечную пошлость.
За стеклом, в пронзительной осенней синеве, билась о стекло назойливая муха.
Просилась в дом.