Чтобы сделать петушиный хвост, крестиков нужно много. Сотни. Тысячи. В тихий час швейная комната — единственное законное убежище. Здесь можно не спать. Вот он, крест-накрест, — и у тебя в руках немного независимости от общего распорядка. Можно ни о чем не думать. Никому не подчиняться. Самому выбирать цвета...
Пацаны здесь — ненадолго. Редко у кого хватает терпения дошить до целого петуха. Никто не помнит, кто придумал занимать беспризорников вышивкой. Может, наборы достались приюту вместе со зданием — бывшей пошивочной. Но в районо этому радовались. Было в этом что-то от смирения и правильного «культурного досуга». Так и повелось. Педагоги гордились. Мальчишки вышивали. Словно все попадали сюда именно за этим.
Красные с желтым петухи, как наглядные пособия, жили в бытовке. А сами мальчишки сидели в зале под пыльной люстрой-стеклярусом, корявыми пальцами впивались в длинные иглы, и на белых лоскутах возникало: крест-накрест, крест-накрест — цветное, похожее на магические росписи майя.
В этом повторении — гипноз. Крест — и твоя воля уже … накрест, далеко за стенами, которые, крест, без разрешения, накрест, не покинуть.
За-пре-ща-ет-ся.
Крест-накрест.
У Сергея жизнь перечеркнута так: ушел отец — раз, в школе ценилась зубрежка — два, мама тихо пила, появился отчим — три. Все. Услышал как-то: «На тебе, Серега, крест надо ставить». И покатился. А что делать, если жизнь все равно пропала?
Пропала — крест-накрест.
В комнате, где все шьют — тихо. Нить петуха вплетается в Сергееву сущность. Легко, бесшумно, под кожу... Петух — дерзкий, драчливый. Днем Сергей отобрал у лопоухого малыша очки с кривой дужкой и швырнул в мусорку. Малыш заплакал, но никому не сказал. Ходил, спотыкался об углы. Искал свои глаза. Все смеялись. Сергей тоже смеялся, но как-то не смешно выходило...
Жалеть здесь не принято. Жалеют только слабаков. Главное — соблюдать распорядок, тогда будет еда и чистые простыни. Сергей неделю осенью ночевал в люках теплотрассы, и ему нечего стыдиться.
Он опустил иглу. Вспомнил облупившийся кирпич, скользкие трубы, запах червивой дождевой воды. И ощутил прилив самоуважения. Под утро правда была ледяной. То один бок замерзнет, то другой. Всю ночь приходилось вертеться. Однажды пришла собака. Домашняя. Одичалая. Совсем не злая. Покрутилась, легла рядом и заснула, вздыхая, как человек. Они заснули спиной к спине — крест-накрест.
Милиция бы его не нашла, если бы не та псина. Чего лаяла? Его вытянули из люка, как щенка, взяли за воротник, коротко опросили и поволокли. Руки за спину — крест-накрест. Передали в изолятор, нашли мать, и с ее заплаканного заявления «определили» сюда.
Игла замерла. Он смотрел на белое пятно, проступившее сквозь ткань. Вспомнил, как один хоронил бабушку прошлой зимой. Декабрь стоял туманный, грязный. Была только серая глина на сапогах да самодельный крест. Он стоял один у свежей могилы, и не было больше ничего. Только могила и деревянный крест. Некрашеный. Неровный. Из жердей, найденных в сарае. Хуже всего было с табличкой. Ее почему-то не получалось сделать. В конце концов он нашел коробку с игрушками, выкинул их, вырезал прямоугольник из фанеры и вывел: «Августина Петровна Галич. Царство Небесное». Прибил криво. От этого ком в горле встал еще больше. Бабушка любила аккуратность. Пришлось выдергивать гвозди и перебивать заново: крест на крест.
Когда пришел с погоста, застал мать спящей, отчима рядом. Потом — тишину в комнате бабушки. И стало ясно: «завтра» они не проснутся. А если и проснутся, ему это незачем знать. Крест-накрест.
Через две недели сытой приютской тоски и крестиков, стало невыносимо скучно. Вышивать — девчачье дело. Другое дело — на воле. В любой балке жечь костер, подбрасывать в пламя пластиковый хлам, смотреть, как он горит ядовитыми огнями. Днем - насобирать бутылок под носом у бомжей, купить чипсов, колы, пировать! Весной и летом — лучше. Спать можно в коробках от телевизоров, особенно импортных - они плотнее. А тут сиди и тыкай иглой.
В марте Сергей вернулся домой. Отчима уже не было. Мать по-прежнему тихо пила. Родительских прав ее не лишили, и все пошло по-старому, но снова до зимы. Зимой он снова ушел. Жил на чердаках, но, устав от голода, грязи и запаха мусорок, сам пришел в инспекцию. В приюте, запомнил, кормили.
Белая ткань на пяльцах просвечивает. Кажется, сквозь нее пробивается особенный свет. Теплый и пушистый. Игла входит легко: крест-накрест. Растянутая бязь крепко держится на кольце, кольцо сжимается, и нитки больно рвутся.
Сергей выше всех на голову, и это молчаливое всеобщее рабство начинает клевать его в темечко. В то самое место, куда его целовала бабушка, целовала и незаметно крестила.
Куда ни глянь — у всех: крест-накрест. У кого хвост, у кого глаз. Ни у кого — целого петуха. Эта мелюзга жизни не видела, еще ничего не понимает — им лишь бы не спать в тихий час и дождаться, когда придет мама или папа.
А Сергей... Зачем он здесь? За ним никто не придет. Крестики — это его срок. Его тихий протест. И шьет он нарочно медленно: крест-накрест... крест-накрест... Ему все здесь опостылело! Крест-на…! Не нужно ему это. Не нужно!
Вспомнилось, как отчим поставил перед ним тарелку с холодным супом, который Сергей ненавидел, и сказал: «Пока не съешь — из-за стола не встанешь. У нас порядок такой, усвоил?». Сергей просидел три часа, глядя в окоченевшую жижу, потом молча взял и вылил суп в мусорное ведро. Отчим ударил его по лицу. Но есть не заставил.
Сергей медленно встал, швырнул под ноги пяльцы с иглой, со всеми осточертевшими крестами.
Пошел в спальню. Упал спиной на кровать в одежде и тапках, сквозь нарочно прикрытые веки наблюдал, как к нему идет воспитательница. Она начала орать. Он лежал. Устал от этого лагерного распорядка, где все крест-накрест. Пусть орет.
На шум сбежались. Голос воспитательницы становился все выше, визгливее. И тогда зашла заведующая. Подошла к кровати и тихо, твердо сказала:
— Сергей, встань.
Перед глазами замелькали крестики на потолке.
— Сергей!
Крестики поплыли, полезли друг на друга...
— Встань немедленно!
И Сергей не выдержал. Вскакивает, на полголовы выше заведующей. Кулаки сжимаются, белеют костяшки. И в этот миг он видит в ее глазах странную смесь: испуг и решимость. Решимости — больше.
— Не нужна мне ваша вонючая еда! — кричит он и еще что-то обидное, и ему почти сразу же становится стыдно.
С лицом заведующей что-то произошло. Она стала меньше, поджала губы, заговорила еще тише:
— Я на тебя не кричала... Я...
Она развернулась и, не дожидаясь ответа, ушла. Все затихли. И Сергей вдруг увидел в руках у каждого — глупых петухов.
Из крестиков.