«Если в полностью заполненном отеле с бесконечным числом номеров прибывает один гость, можно освободить для него место, попросив всех постояльцев переселиться в соседний номер (из №1 в №2, из №2 в №3 и т.д.). Номер №1 освобождается».
Парадокс Гильберта
(Отель «Бесконечность»)
Бесчисленное множество
Так всегда в начале пути. В окне ночного поезда - ничего интересного. Тьма. Только изредка огни и миражи.
Вот очередной; в квадрате теплого света, в окне, за паутинной кисеей занавесок - руль от велосипеда, на руле лампа для рассады. Велосипед свое отъездил, руль пригодился иначе, руль держит лиловый туман над ящиками с землей.
Рассада здесь всегда, сколько стоит этот домик. Урожай давно ни к чему: в «Пятерочке» круглый год полно овощей, копейки. Но так заведено на этом переезде - чтобы к весне зелень лезла из земли.
Длинный-предлинный огород, втиснутый в треугольник между железной дорогой, насыпью и асфальтом, огород обнесен спинками стальных советских кроватей. Делали же вещи! И поэтому: лампа, руль, ящик - в домике у путей всегда.
Поезд только отходит. В окне медленно прокатилось видение, прокатилось и пропало. Чужая жизнь, подсмотренная в крохотный миг, странный мимолетный сон, который никогда, совсем никогда не будет твоим. Огни мигнули в последний раз. Все давно позади; и лампа, и руль в чужом окне. Едем быстрее. Начало движения, перестук колес, к которому скоро привык, вселили радостную и беспричинную надежду неизвестно на что. В окне мелькнули огни, огоньки, длинные полоски света, искры и снопы огней! Ветер швырнул в поезд снегом, отогнал вагоны подальше от этого места, чтобы место забылось. Не забылось! Врезалось в память свинцовым дагерротипом. И будет долго-долго ныть о том, что сам давно живешь не так. Не «садишь» рассаду. Не знаешь, как кто-то другой, на другом конце железной дороги, нет, сбоку припеку от нее, родился сам по себе и живет - не пойми зачем, живет, и так уж вышло, живет русским станционным смотрителем? И, как ты, он чем-то вечно недоволен. Чему-то иногда радуется, недолго радуется, задает вопросы, на которые не хочет ответа. И ничего не понимает до конца.
Как и ты, этот кто-то часто смотрит в окна проходящих скорых. Бесчисленное множество скорых. Метель за окном уносит прочь случайную чужую жизнь, таблички с далекими городами, розовый шепот солнца, красные и белые огоньки, тыдых-тыдых. Прочь-прочь. Прочь- прочь. Остаются на месте и никуда больше не едут - кривые фонари, полусвет в кисейных занавесках, темные переезды. Остался длинный прощальный гудоооок!!!!
Таких переездов в глубинке России - бесчисленное множество. Перед каждым - шлагбаум. Schlagbaum висит кривым локтем, грязной лангетой, в кустах истошно верещит сигнальная невидимая птица, в пробке застыли с открытыми дверьми «ладыкалины». Кто-то открыл дверь, вышел, курит взатяг. Ладыкалины, покорно стоят - не успели проскочить. Успевшие - счастливо мчат дальше, теряя время на новых переездах.
Мне кажется, и я тут стою. Не успел за шлагбаум. Стою и обещаю себе в следующий раз обязательно выучить нехитрое расписание.
Переезды в России надо освещать. И освящать - как переход в иное. Переезд - не чтобы пропустить литерный «Самара - Москва», полувагоны с углем или порожний товарняк. Может, не так важно успеть проскочить? И надо ли? Мы все между станциями коротаем время…
Проехали Сызрань. В звучании - смесь козьего сыра и утренней рани. В Сызрани, наверное, хорошо летом. И рано вставать. Но сейчас чернильный март. И непроглядный вечер. Поезд притормаживает. В замедленном мелькании кадра за окном едва успеваешь заметить: у домика возле переезда снег шапкой съехал с крыши вместе с трубой. Сколько раз хозяин обещал его почистить? Или уехать отсюда навсегда? Теперь не уедет - пока не починит. А как починит - тем более не уедет… Да и ехать не на чем, велосипед не в счет. В кустах верещит синяя птица.
Тяжело долго смотреть в параллельное. Вагон СВ - иной мир. Luxury sleeper. В коридоре стерильно тихо и никого. Прямо за тобой идёт кто-то незаметный, бесшумно пылесосит дорожку с мелким ворсом. Дорожка приятно гасит шаги. Шел бы и шел.
Мое купе в самой середке вагона, номер 5. Крахмальное белье застелено. Тапочки под кожу. Два черных телевизора под потолком смотрят друг друга. На столике приветственные буклеты с весенней картинкой, на картинке рыжий беспородный кот ошалело радуется распущенной ольхе. В дорожном меню - красное итальянское в маленьких 0,2 бутылочках, на белом фаянсе, под пленкой, с капельками испарины - горячее, отбивные с кровью, в мелких посудинах - разносолы, крохотные корнишоны. Вода в графинчиках. Пирожные трех видов. Стол ломится. Хрустальные стаканы с артезианской, добытой на глубине тысячу метров, дрожат на самом краю, вот-вот упадут.
Утром в вагоне запахнет солнцем, зубной пастой и кофе. В уборной - мокро блеснет нержавейка. Внизу, на полу бесшумно залижет ноги красная дорожка. Снова тихо и никого.
Проводница полненькая, испуганная. В новенькой хрустящей форме. Стоит у двери. Прислушивается незаметно, через силу, тихо-тихо костяшками пальцев - стучит. Стучит и сильно краснеет, до капелек на лбу. С неловкостью, с плохо скрываемым ужасом, пылая веснушками, спрашивает счастливцев:
- Как вам ужин? Всё хорошо? Есть нарекания?
⁃ Господи, помилуй! - отвечают счастливцы. - Да, разве такое может быть? Как это возможно?
Испуганная проводница уходит. Скорее бы Москва.
На двери купе табличка: «Открой свой Тольятти!» Чтобы открыть свой Тольятти, достаточно легко потянуть дверь вправо и занять место. Как занял свое в истории Италии и мира - борец за счастье человечества, коммунист Пальмиро Тольятти. Легко сказать - занять. Это сейчас легко: купи удаленно билет и садись. Пальмиро Тольятти - в этом смысле, тоже лучший и «пример для подражания»: справлялся с личным шоком - стаканом красного. Итальянский коммунист, жил и работал - далеко от родины, то в Крыму, то в Париже. Жаль, сына. Сосланный в СССР, в школу для детей партийной номенклатуры, неудобный Альдо Тольятти не перенес школьный буллинг в славном, тихом Иваново. Но кто теперь это помнит? Проехали… Non importa!
Бесчисленное множество раз всё это повторялось и повторяется. Тогда и сейчас. Теми, кто ехал в скором, в плацкарте, место у туалета, кто купил билет в купе или достал СВ.
Бесчисленное множество раз всё это повторялось и повторяется. Тем, кто стоял в пробке, кто курил и смотрел на скорые от шлагбаума. И с тем, кто никуда не ехал. Даже на велосипеде.
***
Наутро на новом месте я проснулся поздно. С широкой постели видно: за высоким окном - в угол гостиницы истошно бьется вьюга. Пар из труб размотало ветром, уносит вместе со снегом - далеко далеко в поле.
Заснеженный русский лес выстрелил в небо белыми спицами. На спицах - старые мохнатые гнезда и черные хвосты ворон.
Я живу в «Альпийском отеле». Пять звезд на фасаде Fachwerk. Четвертый этаж гостиницы. Где-то совсем рядом - рукотворные Жигулевское море и горы. Море почти не видно из окна и оно замерзло. Затянуто белой дымкой. На дне моря - русская Атлантида, старый купеческий город.
До Альп - 2146 километров.
На стене в холле часы.
В Риме - 09:15
В Москве - 10:15
В Тольятти -11:15
В Токио - 16:15
В Петропавловске - Камчатском 19:15!
⁃ Бесчисленное количество раз в течение дня вы можете посещать наше spa, — говорит холодная красивая девушка на reception.
⁃ Бесчисленное, - киваю я.
Вялый, лысоватый, в белом вафельном халате, я - бесчисленный невидимый посетитель отеля, мелькающее пятно, которое надо оповестить о правилах.
Бесчисленное количество раз!
Только представьте себе это счастье!
Москва - Тольятти