Так уж сложилось, что портреты Рубенса считаются эдаким «слабым местом» художника. Да, они становятся поводом к разворачиванию бронебойной рубенсовской живописности, буйству тканевых и жировых складок, колористическим находкам, но им явно на хватает того, что искусствоведы и не только не без автоматизма называют «психологической глубиной». Сложился даже эдакий автоматизм Рубенса, который витальный и яркий, но не глубокий.

Признаюсь, я не совсем понимаю, что это такое — психологическая глубина. Обычно в качестве эталона приводится психологизм Рембрандта и его школы. Иногда вспоминают Веласкеса или Хальса. Подчас закрадывается мысль, а не угрюмость ли и некое страдальческое уныние — это и есть тот самый психологизм? С искусствоведческими штампами и лихим воображением интерпретаторов визуальных искусств еще предстоит долго разбираться, т. к. за последние лет двести было написано немало. Это первый пункт экспозиции.

Второй пункт. Эрмитажная «Камеристка» почитается некоторыми самым нерубенсовским, даже антирубенсовским портретом. Здесь все предельно лаконично. Даже для времени Рубенса, а Рубенс — художник шва, сшившего разные художественные эпохи, он почитается уже архаичным, старомодным. В нем нет поводов к барочной живописности. Темный фон. Минимум всего вещного. Только лицо, поданное на блюде воротника-фрезы.

Но какое это лицо! Оно очень рубенсовское по типажу. Но есть в нем то, что заставляет зрителей бесконечно в него всматриваться. Едва уловимая улыбка, полуулыбка камеристки постепенно оборачивается почти строгим укором, а затем суммируется в дружелюбное требование понимания и участия. Такой эффект настаивания по мере созерцания, такое неспешное раскрытие портрета свойственно только великим картинам. После камеристки начинаешь по-настоящему понимать портретную, если угодно, интонацию Рубенса.

И она у него есть. Как и у Рембрандта, и Хальса, и Рокотова, и Веласкеса, и Боровиковского, и Левицкого, и Гейнсборо, и Ван Дейка, и других далеко немногих великих портретистов. Камеристка из Эрмитажа — ключ ко всему портретному Рубенсу. Нотки этой интонации можно найти почти во всех достоверных портретах Рубенса. В них Рубенс — конфидент, доверенное лицо, человек того же или около круга, что и портретируемый. Рубенс-портретист — легок, он знает больше, чем показывает, он все понимает в том самом смысле «я все понимаю», который и прощение и приятие.

Эта доверительность светского собеседника — штука далеко не легкомысленная. Найти ей визуальную транскрипцию, живописное воплощение — задача гроссмейстерская. Выносить приговор (Хальс), мудро наблюдать или даже жалеть (Веласкес), льстить (Ван Дейк), прощать (Рембрандт), любоваться (Боровиковский) легче. Рубенсовская интонация очень сложно собрана, это то, что сочетает в себе рассудочное, вдохновенное и ремесленное воедино. И эта интонация безумно современна. Камеристка Рубенса вечно современна. Вопиюще, нагло, возмутительно, неизменно современна, пока есть высшие и низшие, пока есть понимающие и сочувствующие, сдержанные и укоряющие. А такие будут вечно. Рубенс не написал письмо в глухую вечность, не выдоил вневременную  архаику из сиюминутного, Рубенс за гранью гениальности, уже в каком-то живописном астрале сумел кристаллизовать современность, расшифровать сам геном современности.

Именно поэтому Камеристка в своей вечной современности, уж простите, на порядок круче змееподобной леонардовой Джоконды, которой конечно повезло больше с мифологизацией и прочей трескотней. Камеристка соразмерна человеческому чувственному желудку. Ее вполне можно описывать при помощи гастрономического словаря. Если угодно. Вообще фламандское барокко в значительной степени гастрономическое явление. И дело не только в лавках Снейдерса или де Воса. Оно пронизано вкусом к жизни. Фламандское барокко — прежде всего вкусное, оно обладает вкусом. Вкусом и вкусом. И Камеристка подается на блюде воротника-фрезы. Да, это кушанье из числа изысканных. Это самый настоящий шедевр кулинарного барокко. Но все же барокко.

И до высот этого шедевра Рубенс в своем обширном и почти необозримом творении больше не поднимался. Не удалось это и никому из школы Рубенса, а там было полно настоящих гениев. Рубенс выдал для всего своего многолюдного творческого и рабочего окружения мастер-класс истинного учительского превосходства и величия. Рубенс так время от времени делал. Для Камеристки Рубенсу даже пришлось стать технически, живописно немного не-Рубенсом. Здесь нет его размашистости, нет его великой и недосягаемой сочиненности. Хотя нет — сама портретная интонация этой картины — невероятно сложно сочинена и собрана. Но как-то вглубь а не вширь.

Такие картины стоят целого музея. Музеи, в которых живут такие картины, уже не сравнивают ни с какими другими музеями. Такие сравнения уже остаются уделом несчастных американцев (улыбка). Такие картины сбивают ритм эдакого бодрого продвижения в музейном пространстве не очень подготовленного посетителя. Такие картины заслуживают отдельного свидания. Они не терпят соседства других. Камеристку еще следует подать правильно. Так, чтобы гулкие и тяжелые барочные запахи не заглушали ее тонкий и изысканный аромат. Это главная картина главного художника во всей истории масляной живописи.