Музеи, в которых находится «Юдифь» Джорджоне, «Портрет камеристки» Рубенса, «Марокканская кофейня» Матисса, «Капризница» Ватто, «Святой Себастьян» Тициана, «Блудный сын», «Даная» и «Флора» Рембрандта, «Лавки» Снейдерса, «Дама в голубом» Гейнсборо, «Площадь Республики» Дега, — уже ни с какими другими музеями не сравнивают.
Есть такая точка несравнимости, которая как точка невозврата — невозврата из величия, особости, сверхзначимости, вселенскости. Эрмитаж из числа таких музеев. Эрмитаж действительно очень особенный музей. Он не является, например, музеем, который есть сумма частных коллекций, вообще чьих-то коллекций, про которые в копирайте и ссылках послушно и правильно указывают издатели.
Эрмитажная коллекция — это шедевр Судьбы. И наличествующее в ней и отсутствующее — это игра Судьбы. И это тоже в чём-то шедевр, шедевр работы времени и Судьбы. Эрмитажное собрание — зримое воплощение, собрание улик происков и работы Судьбы. Нет-нет, не случайности, а именно Судьбы, которая так уж распорядилась.
В Эрмитаже совершенно нет логики шедевра. Это отнюдь не значит, что в нём нет шедевров. Ещё как есть и на зависть многим! Но он не собирался, не складывался, не становился как собрание шедевров, которым, например, являются Национальные галереи в Лондоне и Вашингтоне, или галерея старых мастеров в Дрездене. Эрмитаж рождался с самого своего начала, был и есть основательнейшим депозитарием мирового искусства с огромными запасниками, с художниками второго и третьего рядов, из которых шедевры как бы прорастают, из которых вспыхивают сверхновые звёзды, которые появляются в результате очередной переоценки истории мирового искусства.
Так, например, было с великими мастерами школы и мастерской Рембрандта, или плеядой Леонардеск, или натюрмортами Корте, или малоизвестными малоголландскими жанристами, вроде Вреля, Бурсе, Эллинги и других.
Так было и с бразильскими пейзажами Поста, и с взлётами и падениями репутации Мурильо, с итальянскими маньеристами. И особенно так было с женским старым искусством, которого в Эрмитаже много. Это и Фонтана, и Софонисба, и Каррьера, и Кауфман, и Виже-Лебрен, и Хемскерк, и Робертсон и другие. Вплоть до Лорансен.
Эрмитаж отдан на откуп Судьбе. И она породила собрание, которое является идеальным полигоном для исследователя. Наверное, Эрмитаж будет последним в мире музеем, про который учёные скажут: «Всё, мы всё исчерпали. Больше не будет никаких открытий и удивлений. С этим музеем всё ясно». Про Эрмитаж такое скажут ещё очень и очень не скоро.
И в Эрмитаже агнцы способны становиться львами. Даже художники второго и третьего ряда способны выдавать самые настоящие шедевры. Картины всемирного значения. Так, малоизвестный малый голландец Мерк представлен в Эрмитаже замечательным «Мужским портретом», который достоин встать в один ряд с лучшими образчиками портретного искусства XVII века. А в этом ряду, не стоит забывать, находятся творения таких титанов, как Рембрандт, Рубенс, Хальс, Веласкес, Ван Дейк.Или, в общем-то, нормальный такой малоголландский итальянствующий пейзажист Пейнакер вдруг выдаёт такой «Речной пейзаж», который опять же относится к числу тех немногих гвоздей, на котором «висит» весь европейский пейзаж XVII века.
А не самый умелый венецианец Каприоло создаёт, пожалуй, самый каноничный, самый выверенный итальянский портрет высокого Ренессанса. Самый настоящий портрет-код, портрет-ключ к великой эпохе в истории масляной живописи. Или, в некотором роде, раб одной из огромного множества малоголландских специализаций (в данном случае это ночные пейзажи, пейзажи-ноктюрны) Арт ван дер Нер выдаёт эпичный, просто грандиозный по образности и деталям «Пейзаж с мельницей». А рано умерший и не такой известный, как его брат, хотя и очень редкий и весьма ценимый коллекционерами Амброзиус Гольбейн выдаёт совершенно необычный для немецкого мира XVI века «Портрет молодого человека» в пространстве, очень итальянский, ренессансный по духу портрет.
А не самый главный из сонма постимпрессионистов Фриез вдруг выдаёт прозрение – «Руанский собор», который очень многое предвосхитит в истории европейского искусства. Так, Эрмитаж, имеет право на свою версию истории мирового искусства, на свою поправку. Поправку конституционную.
Только русские и американцы смогли умыкнуть из скупой, самовлюблённой и кровавой континентальной и островной Европы частички европейского художественного генома. Вещи сущностные. Американцы при помощи денег, русские при помощи монаршей воли, интуиции некоторых коллекционеров и, прежде всего, Судьбы. Иначе не было бы в России прекрасных осколков Высокого Возрождения (Леонардо, Микеланджело, Рафаэля, Джорджоне – авторы просто краеугольные для европейского самосознания).
Или не было бы в России импрессионистически-постимпрессионистического Лувра имени Щукина и Морозова. Или не было самого настоящего монумента, ослепительного в своей достоверности и очищенного от всевозможных мистификаций и социокультурных инженерий, храма европейского искусства XVII века. Этой вершины истории масляной живописи всех времён.
Эрмитаж прекрасен своими комплексами памятников, именно такими культурными продуктами с высокой добавленной стоимостью. Именно такими являются и Галерея героев 1812 года, и Романовская галерея, совершенно уникальная, удивительная галерея Чесменского дворца (после реставрации всех пятидесяти восьми картин мир будет ошарашен галереей, которая является как бы стоп-кадром всего монаршьего населения Европы екатерининского времени). Таковы и лоджии Рафаэля, которые …не ясно… и копии ли, и Рафаэля ли... Такова коллекция рабочих образцов Императорского фарфорового завода, этого одного из первых фарфоровых производств вне Китая.
Таковы комплексы окраин двух великих Ойкумен – древнегреческой (Северное Причерноморье) и китайской (Дуньхуань и оазисы), в которых эти цивилизации отразились полнее и интереснее, чем даже то, что осталось нам от метрополий. Таким комплексом является замечательной и пока ещё не полностью оценённая коллекция русской иконы и монументальной живописи.
Таковым является несравненный в своей полноте и величии комплекс памятников Великого Евразийского Сухопутного океана, начиная со времён палеолита. Таков великолепный комплекс супрематического фарфора, одной из вершин великого русского авангарда. Подобные комплексы, наборы памятников можно перечислять бесконечно… Нет-нет! В Эрмитаже есть и шедевры. Эти прекрасные одиночки, пики, рассекающие небо.
Например, «Площадь согласия» Дега. В Дега, с одной стороны, был врождённый импрессионистический геном, импрессионистическая физиология. С другой стороны, это был самый культурный, технически оснащённый и одарённый из когорты импрессионистов, который мог выпорхнуть куда угодно. Например, в символизм на языке раннего Кватроченто или натурализм похлеще Бастьен-Лепажа, или в такой салон, в котором Жером и Бугро нервно курили бы в сторонке, или в пост-импрессионизм самого радикального толка, как это было в его поздних пейзажах и даже индустриальной литографии. Но «Площадь согласия» — это какой-то невероятной высоты канон (живописный) импрессионизма, до которого ни один записной импрессионист так и не дотянулся. Да и сам Дега больше к нему не возвращался, так как, как художник, он был больше импрессионизма, был не сводим к только импрессионизму.
Или ренуаровская «Девушка с веером». Энгровский период в творчестве Ренуара — весьма спорный период. Там много безжизненной формы, много канона, много языка, в котором было слишком много художественных нот. Но этот портрет совершенен. В нём, собственно, понятно, зачем и почему Ренуару нужен был оммаж Энгру. Собственно, это одна из лучших вещей всего ренуаровского творения.Или эрмитажный Ватто. Во-первых, сама эрмитажная коллекция Ватто — это великий шедевр по диапазону разнообразию и неизменной живописности этого великого мастера, одного из величайших. Эта коллекция уникальна. Это не собрание шаблонов галантных сцен, это не услаждение буржуазного и пошлого англосаксонского вкуса. Это самая настоящая энциклопедия великого Ватто, в которой есть и уникальный, но удивительный, по интонации групповой портрет актёров. И очень рубенсовская по технике, очень живописная Мадонна, и едва ли не уникальный полноценный пейзаж великого Мастера, фигура, в котором была пририсована позднее. И две виртуознейшие по живописи ранние военные сценки, которые являются самой настоящей академией для живописца. Есть и тёплый, вдохновенный «Савояр». Есть и галантный шедевр «Затруднительное предложение», гораздо более интересное по колориту и лепке, чем большинство его галантных сцен. Но есть и вершина из вершин — «Капризница» — это женская транскрипция луврского «Жиля». Равная «Жилю», в которой тоже есть это едва уловимое настроение грусти нипочему.А ещё в Эрмитаже есть отменный Фетти — это живописное животное, главный живописный виртуоз итальянского Барокко. Сама коллекция его работ в Эрмитаже отменная, но есть грандиозный «Портрет актёра», который стоит эдаким портретным пиком едва ли не во всём итальянском портретном искусстве всех времён.
Или «Бокал лимонада» Терборха. Это, пожалуй, самая необычная картина всего XVII века. Она ломает табель о рангах. Здесь абсолютное торжество чистой живописи: свет, цвет фактуры, рефлексы, композиция и пугающая психологическая достоверность, до которой Вермеер дорастал лишь однажды – в дрезденской «Девушке, читающей письмо».
Вообще Вермеер - читтер, который этой своей «загадошностью» избегал поводов к показу крупных планов, эмоционирующих лиц. Терборх в «Бокале лимонада» сыграл в открытую, выдав недосягаемую вершину жанровой масляной живописи.
Если говорить о Матиссе, которого ныне очень многие ставят выше Пикассо, то в Эрмитаже собрались вообще все лучшие его вещи. Просто все. Внаглую, по-жадному. Такую концентрацию шедевров, как в залах Матисса, в главном штабе, мало в каком музее мира можно найти.
Или Эрмитажная коллекция Пуссена. Собственно, только благодаря двум коллекциям: луврской и эрмитажной можно понять, оценить и, прежде всего, полюбить этого великого художника.
Или «Скорчившийся мальчик» Микеланджело. Иногда сложно убедить европейских снобов в атрибуциях русских музеев, но здесь всё предельно просто. Это абсолютный собственноручный Микеланджело. Это настолько совершенно по ракурсу, чувственно, мастерски. Это настолько самоочевидно, что спорить не о чем. Можно только поклониться в почтении и благоговении перед гением Микеланджело.
Или маленькая картина Приматиччо, которая является кодом флорентийского маньеризма. Это икона икон. Икона маньеризма, воплощённый канон стиля. Это вершинная вещь для всего маньеризма. В ней заключён весь маньеристский геном. Во-первых, наивная цветность, новооткрытый, наивный колорит, который не менее гулок и громогласен, чем венецианский, но который совершенно не венецианский по своей природе. В ней вся леонардовская и вообще маньеристическая змеевидность линии лица в практически эталонном исполнении. Здесь самый настоящий мастер-класс маньеристичных искажений и маньеристского рисунка. В этой картине сумма маньеристских манер. Это настоящая маньеристская метакартина.
Перлом Эрмитажа является и Мадонна Романино, эдакого странного художника венецианской окраины. Он, как и Савольдо, довёл до пика, иногда до абсурда, колористические искания венецианской школы. И в этой станковой картине, которая уже сама по себе огромная редкость за пределами Италии, этот приглушённый, видимый через замутнённые затмением солнца колорит завораживает. Как и на его фресках.
«Кружевница» Бурсе — настоящий живописный бриллиант эрмитажной коллекции. В ней действительно есть айдентика жанровых работ Бурсе, закрытость или преподзакрытость женского лица. И в ней есть живопись. Её Величество живопись.
Разумеется, перечислять эрмитажные шедевры можно очень долго. Это я так, для примера. Вообще можно говорить о некоторой эрмитажной «редакции» многих художников. И это тоже пример эрмитажной конституционной поправки.
Изо всех музейных (вне Италии) Фра Анджелико наш самый уравновешенный, сосредоточенный. И, не люблю этого слова, но здесь оно уместно, одухотворённый. Или в эрмитажных «Больной» и «Завтраке» персонажи Метсю, если и играют, то как-то спрямлённо, удачно, убедительно. И мирисовское «Утро дамы» тоже является примером живописности ранга двух дублинских шедевров Метсю и столь необходимой для этого художника неигры персонажа, как и в «Уставшей» Стена. Посреди столь свойственного этому автору веселья, вдруг возникает пристальный, задумчивый взгляд, и нам является совершенно иной, глубокий и психологичный Стен.
Или автопортрет Карраччи, который… Выход любого болонца в жанр реализма, почитается публикой и специалистами за драгоценность. Но в эрмитажном автопортрете случается с Карраччи, который, будем справедливы, был художником грандиозным, случилось что-то наивысшего порядка. Это был художник-интеллектуал. В значительной степени некоторое смешение флорентийского рисунка и венецианского колорита в религиозных и мифологических картинах было у него и у других болонских академистов: было рассудочным, умственным, концептуальным. Редкие выходы его в жанр были одновременно и актом художественной спонтанности (и в графике тоже). Автопортрет же совместил и жанровую портретную спонтанность и животность, и одновременно с этим концептуальность и получилось отменно. И это одна из главных вершин Карраччи.
Или «Строительство Вавилонской башни» Верхарта и ко. Это некий апофеоз самого Института коллаборации в северной живописи. В этой картине явственно соучастие целых четырёх художников. И это безумно интересно, а сам результат их усилий по-настоящему впечатляет.
Или совершенно импрессионистический по технике и мироощущению «Натюрморт с крабом» Рейкхалса. Это один из перлов Эрмитажа, пример выхода в операционный импрессионизм на самой заре новой европейской живописи. А очень странный «Новый рынок» ван дер Хельста, который при совершенно исключительной живописной виртуозности (уже XVII века) обладает, однако, вайбом скорее старонидерландской живописи.
Эрмитажу было уготовано судьбой быть добрым по отношению к хранимым художникам. Эрмитаж очень по-русски добр и снисходителен. В нем очень мало староевропейской кровавости, которой буквально пропитаны музеи Европы. Эрмитаж - конституционная поправка истории мирового искусства. Добрая поправка. Русская поправка.