Эпоха неоманьеризма
У философа-постмодерниста Ролана Барта есть знаменитая концепция «смерть автора», сформулированная им в одноименной статье 1967 года, суть которой в том, что авторское высказывание вторично по отношению к читательской/зрительской интерпретации этого высказывания. Иными словами, всякая форма мертва, покуда аудитория не наполнит ее собственным содержанием, автор – лишь медиум, истинный же творец – потребитель контента. Я сильно утрирую, но в целом так. Статья Барта фокусируется главным образом на тексте как ключевом инструменте коммуникации, однако несет в себе такой мощный интеллектуальный заряд, что заложенные в ней идеи вскоре были экстраполированы на прочие виды искусства, включая изобразительные. В этом смысле, кстати, тиражные шелкографии Энди Уорхола 1960–1980-х, на которых изображены Мэрилин Монро, Мао Цзэдун, Владимир Ленин и т. п., десакрализирующие личность и автора, – прямая иллюстрация концепции Барта. Что они декларируют, если задуматься? Автор отныне – собственность публики, у каждого может быть свой Ленин – и в голове, и на стене.
В архитектуре, однако, автор никуда не делся. Архитектор-творец «выжил» и даже больше – возвысил свой голос, вырвавшись за рамки стилевых установок. 1990-е ознаменовались возникновением феномена «звездной архитектуры»: Заха Хадид, Ричард Роджерс, Норман Фостер, Фрэнк Гери, Жак Херцог и Пьер де Мерон – все они превратились в нечто гораздо большее, чем стили, их породившие. Личный бренд стал сильнее, чем общественный договор, основанный на ценностях. Здесь я хотел бы процитировать статью своего коллеги, замечательного искусствоведа Сергея Кавтарадзе «Архитектурные детали: неоманьеризм Михаила Белова»: «[В XVI веке европейская] культура вошла в период безвременья, когда участвовать наряду с “титанами Возрождения” в усовершенствовании Вселенной (или хотя бы в построении идеального общества) казалось уже бессмысленным. А новому призванию – выражению страстных чувств, прежде всего, религиозных, чем так увлеченно занимались мастера барокко, время еще не пришло. В такие моменты искусство начинает заниматься собой, художники вырабатывают собственные “манеры”, форма получает независимость от смыслов и вместо стремления отражать действительность занимается ее редуцированием. <…> В чем-то, кажется, это похоже на наше время, выбирающееся из штиля “конца истории”, но не имеющее (к счастью для нас) воли и отваги предложить новый проект переустройства миров – большого внешнего или множества внутренних. Соответственно, если это предположение верно, то и искусство должно породить новые явления, прежде всего неоманьеристические». Мне это предположение кажется в высшей степени верным, и потому осмелюсь классифицировать архитектуру 1990–2010-х как неоманьеризм.
Отечественная архитектура претерпела ровно те же метаморфозы, но с задержкой в десятилетие. 1990-е и 2000-е в нашей стране уместно считать эдаким переходным этапом от советской стильности к глобалистской бесстильности, который завершился почти открытым противостоянием архитектурного сообщества, ратовавшего за максимальную творческую свободу, с условным Юрием Лужковым, олицетворявшим старый мир «скованных одной цепью» и «связанных одной целью». Кульминацией этого противостояния послужил медиаскандал, развернувшийся в 2010 году вокруг принудительного урезания этажности высотки на Мосфильмовской по проекту архитектора Сергея Скуратова. Победил в той схватке автор, т.е. непосредственно Скуратов, который по итогам обрел не просто статус «звезды», но культового персонажа и непререкаемого морального авторитета, одного из лидеров новой российской архитектуры.
Почему автор в архитектуре не умер? Причина, вероятно, в том, что между архитектурой и ее конечными потребителями в лице жильцов квартир, арендаторов офисных площадей, посетителей музеев, присутственных мест и ресторанов все это время существовал буфер в виде государства и бизнеса, у которых были свои представления о прекрасном и важном. Как ни смешно это прозвучит, именно чиновники и девелоперы долгое время не то что бы защищали, но ограждали архитекторов от «низового диктата», позволяя тем каприз творения. Выходит так, что автор, обладающий неким оригинальным видением, задавал тренды, которые подхватывал и раскручивал заказчик, а «пипл хавал» то, что ему скармливали. 2010-е в нашей архитектуре – время больших авторов, вроде того же Скуратова, Юрия Григоряна, Сергея Чобана, Ильи Уткина, Александра Скокана и его партнеров по «Остоженке», Михаила Филиппова, Михаила Белова, Владимира Плоткина. Важной приметой того периода было то, что архитекторы часто имели прямой доступ к лицам, принимающим решения: Владислав Доронин из CapitalGroup, Борис Кузинец из RoseGroup, Алексей Добашин из «Концерна КРОСТ» и многие другие владельцы девелоперских компаний лично общались с руководителями архитектурных бюро, не брезговали такой коммуникацией, даже начальники уровня Владимира Ресина порой снисходили до аудиенций с зодчими, обсуждали с ними в тиши кабинета проекты, искали компромиссы. Хорошее было время. Но оно закончилось.
Vox populi – vox dei
В 2010-е у архитектора-творца появился новый враг – маркетинг. Эта дисциплина существует более полувека, однако подлинную силу ее представители обрели с бурным развитием цифровых коммуникаций. И новомодный ИИ, думаю, только укрепит их позиции, так как позволяет еще эффектнее жонглировать метриками и пугать «бигбоссов» общественным мнением.
В философском смысле маркетологи – прямые последователи Барта, жрецы созданного французским постмодернистом культа «смерти автора». Что, по сути, нам транслирует маркетинг? Первое: товаром является не только продукт авторской мысли, но и сам автор. Да, Заха Хадид умерла, но почему бы не продавать «стиль Хадид»? Второе: потребитель прежде автора. Успешность архитектурного проекта сегодня измеряется в первую очередь охватами и отсутствием критики снизу. Если «снизу постучали», то к этому теперь надобно относиться со всевозможным уважением. Квадратные метры и так продадутся (если мы говорим о жилье и коммерческой недвижимости), только опустите ключевую ставку и верните льготную ипотеку в том виде, в каком она была до всем известных геополитических событий. А вот народ извольте слышать – он лучше знает, как надо.
За последние лет десять между лицами, принимающими решения, и архитекторами образовалась внушительная прослойка из т. н. эффективных менеджеров, которые провозгласили себя выразителями народной воли. Хотя никаких весомых причин считать их таковыми, по большому счету, нет. Они просто узурпировали эту роль, победно размахивая многостраничными таблицами и презентациями, в которые «бигбоссам» откровенно лень вникать, будто флагом. Архитекторы в высокие кабинеты более не допускаются (за редкими исключениями). Можно утверждать, что маркетолог, без рекомендации которого теперь не утверждается ни одно техзадание и без визы которого не согласуется ни один проект, превратился в такого суррогатного автора. Вот, как есть сахар и сахарозаменитель, так и тут – автор и авторозаменитель.
Ситуация дошла до откровенных курьезов. Маркетинговое безумие дало метастазы в виде политических прескрипций – иррациональный страх общественного негатива обуял в т. ч. чиновный класс. Не так давно я был на одном неформальном мероприятии, где представители городской администрации (не буду говорить, какой именно) всерьез рассуждали о том, как важно, чтобы народ был всем доволен и не буянил, а потому ему нельзя предъявлять несогласованные проекты, а в идеале вообще какие бы то ни было проекты. Подлинную ценность, по их мнению, имеет только постройка. Захотелось спросить: а как же творческий поиск, как же тысячи бумажных проектов, хранящихся в музейных фондах по всему миру – те же акварели Ивана Жолтовского, офорты Ивана Фомина, конкурсные проекты, прости Господи, Дворца советов 1930-х и 1950-х? Но я сдержался, так как понял, что ответа просто не будет. Есть спущенный откуда-то сверху регламент, который необходимо соблюдать. Менять регламент? Нет, что вы, что вы, как можно?
Итогом всего вышесказанного и является тот разгул вау-архитектуры, который мы сегодня наблюдаем, – поражающей воображение (но лишь на секунду) и при этом абсолютно безымянной. Вот где-то на просторах Интернета всплыли рендеры гигантской стеклянной матрешки и тут же – небоскреба в виде стеклянного молота. Я понимаю, сверху просят чего-то идентичного, такого, что позволило бы нам культурно отстроиться от Запада. Но при чем здесь молот, тем более без серпа? Это что транслирует: мы куем, но не сеем? Да у нас с сельским хозяйством вроде все нормально, даже хорошо. И почему матрешка – символ русскости, как этот образ в принципе связан с нашей архитектурной традицией, которая по факту мертва, но пока все еще жива в нашей памяти? Иконография матрешки такова, что она уже давно превратилась в стереотипический образ, если не в мем, используемый в т. ч. для высмеивания России и русских. Ну, хорошо, давайте тогда будем последовательны и воткнем куда-нибудь небоскреб в виде бутылки водки. А почему нет?
Вау-архитектура – в чистом виде продукт суррогатного авторства, транслирующий суррогатные смыслы. За этим не стоит никакого реального содержания. Профессиональное обсуждение таких проектов едва ли возможно. Но с задачей имитировать поиски той самой русскости она вполне справляется – надо отдать ей должное. Хотя авторская архитектура справилась бы гораздо лучше. И даже не пришлось бы ничего имитировать.
Добавлю, что за рубежом ситуация не сильно веселее – что в архитектуре, что, например, в кино. Маркетинговые методички Netflix уже являются притчей во языцех: известный актер Мэтт Дэймон не так давно публично раскритиковал навязываемые стриминговым гигантом сценарные стандарты, потворствующие зрительской лени. Великий без преувеличения Мартин Скорсезе с пугающей регулярностью бьет в набат, предрекая скорую смерть кинематографа. «Звездные» архитекторы 1990-х, вроде упоминавшихся мной ранее Жака Херцога и Пьера де Мерона, дожевывают последние заказы времен однополярного глобализма и уже фактически вышли в тираж. Я хорошо знаком с творчеством швейцарского дуэта, видел в натуре их ранние постройки в Базеле и их последние гигантоманские опусы в китайских мегаполисах – это небо и земля. Херцог и де Мерон 1980–1990-х – это утонченная авторская архитектура, продуманная до мелочей, за ней чувствуется позиция. Херцог и де Мерон 2000–2010-х – это поточное производство вау-объектов, бесконечная репликация одних и тех же приемов на потребу публике. Увы, они стали заложниками собственной неповторимой, яркой манеры, которую в какой-то момент присвоил и обезличил маркетинг.
Манифест как панацея
Что архитектор может противопоставить сегодня этому чудовищному спруту в лице индустрии маркетинга? Только авторскую позицию, проще говоря – искренность. Вообще, автора от не-автора, т.е. простого проектировщика-чертежника, отличает именно наличие этической позиции, выраженной в некой художественной программе или проявленной в отдельных постройках.
В 1998 году Илья Уткин опубликовал в журнале «Проект Россия» манифест «Час монстра» – невероятно эмоциональный, глубокий текст со ссылками на личный опыт, объясняющий, почему он выбирает классику. Годом ранее в журнале «Архитектурный вестник» вышел философский памфлет Михаила Филиппова с говорящим названием «По направлению к свалке». Михаил Белов в 2006 году написал для журнала «Проект Классика» острокритическое эссе «Чувства и предубеждения в архитектуре», ясное и убедительное. В 2017 году Сергей Чобан вместе с историком Владимиром Седовым выпустили книгу «30:70. Архитектура как баланс сил», которая буквально разлетелась на цитаты. Почему бы не продолжить эту славную традицию написания манифестов, вообще – не начать высказывать свою позицию публично?
Понятно, что не все умеют писать, не у каждого есть на это время. В таком случае стройте дома-манифесты – по примеру Александра Скокана и Андрея Гнездилова из бюро «Остоженка» с их «Посольским домом», Владимира Плоткина из ТПО «Резерв» с его жилым комплексом «Аэробус», Юрия Григоряна из «Меганома» с его заповедником неомодернизма под названием «ЗИЛАРТ». На худой конец к вашим услугам есть Никола-Ленивец, где вот уже более двадцати лет проходит фестиваль «Архстояние», или такая авторитетная выставочная площадка как «Арх Москва» – и там, и там можно спроектировать и построить нечто, пусть временное, что станет квинтэссенцией вашего творческого метода, вашей авторской манеры.
Лично мне внушает оптимизм то обстоятельство, что появляется все больше бюро, в названиях которых зашиты фамилии руководителей – это много лучше, чем абстрактные английские слова, набранные капслоком, типа WALL, которые можно спутать с аббревиатурой. «Архитектурная мастерская Алексея Ильина», «Дмитрий Сухов Архитектура», «Борисов Архитектс» и т. д. Во-первых, приятно видеть, что сами архитекторы ощущают себя авторами, а не каким-то придатком к маркетингу. Во-вторых, такой подход к неймингу подразумевает меру авторской ответственности за сделанное. Как говорят американцы, that’s a good start.
Интересный комментарий по поводу возможной причины девальвации ценности авторского высказывания и перспектив авторской архитектуры дал Андрей Гнездилов, соучредитель и первый замдиректора бюро «Остоженка»: «Во времена, допустим, Ренессанса доверие к архитектору-мастеру было абсолютным, потому что он воспринимался как носитель уникальных знаний и, соответственно, как источник истины. Будь у тогдашних заказчиков, например, Pinterest, великий Андреа Палладио бы долго не продержался. Дело в том, что в ситуации, когда информация является общедоступной, мастер, каким бы он ни был талантливым и харизматичным, утрачивает монополию на знания, на истинность и, соответственно, тот жреческий ореол, который делал его особенным в глазах сильных мира сего. Сегодня заказчик, не обладая ни опытом, ни эрудицией, листает картинки в Интернете, и ему кажется, что все очень просто, что архитектура придумывается на щелчок. Архитектурный рынок приобрел черты восточного базара: девелоперы, чиновники ходят и выбирают архитектуру, стиль, словно финики и орешки. <…> Вопрос о будущем авторской архитектуры, на самом деле, шире, чем кажется. В действительности мы говорим здесь о ценности человеческой личности. Сможет ли человек сохранить индивидуальность, остаться искренним? Будет ли его искренность кому-то нужна? Как человек верующий, я убежден, что у каждого из нас есть душа… Смоделировать мышление, сгенерировать образ можно, а вот заменить душу…».
Верю, что нашу архитектуру ждет самое светлое будущее и что одинокий голос автора рано или поздно будет услышан. Но для этого необходимо высказываться, чтобы не получилось как на «Арх Москве» 2025-го, проходившей под лозунгом «Суть»: куратор той выставки Николай Полисский предложил архитекторам поговорить по сути, а в ответ получил лишь набор коммерческих штампов и не слишком остроумных шуточек. Но стоит ли сожалеть об упущенных возможностях? Признаюсь честно, я сторонник большого стиля и не фанат неоманьеризма. Но в силу объективных причин, которые я озвучил в предыдущей статье «“Я” и “Мы”», большой стиль сегодня невозможен. А неоманьеризм, как ни крути, много лучше суррогатной архитектуры. Поэтому я поддерживаю и буду поддерживать авторское высказывание везде и всюду. И остальным советую.
