Марк Франкетти: Балерины, зэки и уборщицы — все мы одинаковые

Журналист The Sunday Times Марк Франкетти изучает Россию 20 лет: он был в Чечне и на Донбассе, говорил с Басаевым и террористами, устроившими «Норд-Ост», но новый документальный фильм снял почему-то про Большой театр. В феврале «Большой Вавилон» выходит в прокат. Марк Франкетти рассказал «Снобу» о бандитах и балеринах, интригах и психозе, о западных ожиданиях от России и русских претензиях к Западу

+T -
Поделиться:
Фото: Иван Куринной
Фото: Иван Куринной

СВы с интервалом в два года снимали в колонии строгого режима и в Большом театре. Где было легче?

На зоне. Ее мир понятней. Понятней правила поведения. Послал подальше — отвечаешь за базар. Мне как репортеру интересно копаться в человеке, который убил шесть других человек, не помнит этого и теперь у него вся жизнь — чтобы об этом думать. Это более сложная и многослойная история для меня, чем тернистый путь балерины в искусстве..

Я бы, конечно, не хотел сравнивать великих артистов Большого театра с зэками. Но я искренне уверен, что все способны на убийство. Это вопрос обстоятельств. Я 23 года пишу о страшных человеческих историях. И мне кажется, что самый жестокий зверь — это мы. Это клише, но я так чувствую.

Если двух-трех людей свести вместе, сразу начинаются интриги и претензии. Вот моей дочке семь лет, но недавно родился сын, и теперь у нас две няни. Старая няня очень хорошая, голосует за ЛДПР, простая русская баба. Новая — из Таджикистана, но здесь уже двадцать лет и говорит по-русски лучше меня. И я с первого дня знал, что будут проблемы. Конфликтовать они начали всего через две недели, а сейчас даже не здороваются.

Я смотрю на балерин, на заключенных, на всех — и вижу, что все мы одинаковые.

СНу, о конфликтах вы знаете все: Чечня, Косово, Афганистан, Донбасс. Террористы и убийцы крупным планом. Почему вдруг Большой театр?

Потому что нет больше в мире театра с таким статусом. Невозможно себе представить, чтобы директора театра Ла Скала назначал лично президент. И чтобы потом президент вызывал директора к себе. В России каждый влиятельный человек хотя бы раз захочет в Большой театр. И не просто купит билеты, а позвонит, чтобы его встретили. Алексей Ратманский рассказывал — это в фильм не вошло, — как ему звонили спонсоры, угрожали и делали подарки. Александр Будберг — это тоже не вошло — говорил: быть директором Большого театра сложней, чем президентом Америки.

Раскол в театре был и до нападения на Сергея Филина, но когда ему плеснули в лицо кислотой, на российском телевидении поднялись цунами грязи. Цискаридзе и Волочкова воевали с Иксановым, боролись кланы, шли интриги и войны. Я ничего не понимаю в балете, но эти войны что-то говорят о современной России. И я захотел понять: Большой театр — зеркало российского общества или он от него изолирован.

СИ что же?

Мы снимали фильм полтора года, провели в театре сезон. За это время случились война на Донбассе, Крым, падение рубля, санкции. Самый серьезный конфликт между Россией и Западом за последние сорок лет. Как эти события чувствовались в театре? Да вообще никак. В столовой Большого есть телевизор, иногда там показывают новости. Я думал: вот было бы интересно снять сцену, как артисты обсуждают эти новости за обедом… Вообще ни разу не видел такого. В балете люди очень сфокусированы, все силы отдают искусству. Что происходит не в театре — им не очень интересно.

Когда мы брали интервью у Людмилы Семеняки, ее ученица Светлана Захарова танцевала на открытии Олимпиады. Это было самое сложное представление в ее карьере, ее видел миллиард человек. А Семеняка, кажется, даже не смотрела прямой эфир.

Когда мы снимали в театре за кулисами — три шага и зритель тебя увидит, — мне много раз хотелось пробежаться по сцене с камерой. Знаете, что произошло бы? Ничего. Все бы танцевали как ни в чем не бывало.

Балетный педагог Борис Акимов говорит, что Большой театр — это тихоокеанский лайнер, и все они в нем просто пассажиры. И неважно, что происходит: революция, мировая война, дикие девяностые, скандалы, Цискаридзе, Васильев, Григорович. Неважно! Лайнер продолжает идти. Мощнейшая институция. Большой — больше мира!

СКак вас туда вообще впустили?

Когда я встретился с гендиректором Большого театра Владимиром Уриным, он был на работе третий день. Его жена плакала, когда узнала, что он согласился. И я бы на месте Урина сказал: спасибо, Марк, прекрасный проект, но позвоните через полгода… А Урин сказал: критикуйте сколько хотите, если ваша позиция непредвзята. Он дал нам карт-бланш. Нас никто не сопровождал. Нас пустили во все кабинеты.  Но самое сложное началось потом. Вот ты получаешь доступ в уникальное место. И что теперь? О чем твой фильм? Там же три тысячи человек. Где начинается твоя история?

Фото: Иван Куринной
Фото: Иван Куринной

СИ где она начинается? Как вы отбирали героев?

Нам было безразлично, кто там прима, кто не прима. Нам было важно, интересный ли человек и умеет ли он рассказывать. Мы работали месяцами, чтобы найти таких людей. Брали интервью у всех, от уборщицы до директора. И то, что мы ничего не знали о балете, сыграло нам на руку.

Мне в сто тысяч раз интересней смотреть постановку из-за кулис, а не из зала. Есть красота и сказочный мир на сцене, а за кулисами жизнь непростая. Это, конечно, профанация: ты не видишь perfect picture. Зато видишь, сколько всего происходит в трех шагах рядом. Мы снимали, например, балерину Анастасию Меськову, мать-одиночку, и она говорила: мы тут женимся в театре, разводимся, ругаем друг друга — как одна большая семья, которая живет в коммуналке.

Когда ты внутри, ты понимаешь: там много разных кланов. Уборщицы — некоторые из них работают по пятьдесят лет — это один мир, взгляд на театр. Опера, оркестр, балет, менеджмент — все это разные кланы, и все считают, что они самые главные. Но ровно в семь вечера они работают все вместе, чтобы создать гениальное зрелище. Их объединяет любовь к этому месту. У меня в фильме есть персонаж — балетоман, главный клакер Большого театра. Вот пример страсти, почти сумасшествия, которое существует в Большом театре.

ССколько вы отсняли материала? Много пошло под нож?

130 часов. Из этого мы выбрали 85 минут. Так всегда бывает. Мы с вами будем разговаривать час, а получим три-четыре хороших цитаты, и это тоже нормально. Конечно, жалко отснятого. Тем более вряд ли кому-то еще дадут такой доступ в Большой театр. Чтобы снимать фильм только о балете — да. А документальный фильм о жизни театра… вряд ли.

СПочему? Начальству не понравилось?

Нет, Владимир Урин принял фильм на удивление положительно. Местами он показался ему жестким, но Урин сказал: чувствуется, как герои любят театр. Не то чтобы Большой театр был готов рекламировать фильм, но претензий у них никаких нет. Это стало для меня облегчением. Если бы мне сказали: «Твой фильм говно» — нет проблем… Но если бы сказали, что я их обманул, было бы тяжело.

Знаете, когда мой фильм о зоне показали заключенным, они все сразу стали режиссерами, звонили, советовали: надо было больше этого, меньше того… А у меня к ним был один вопрос: я кого-то обидел? Не обидел? Тогда все отлично. У журналиста должна быть очень веская причина, чтобы обидеть людей или предать их доверие. Читать дальше >>

Читать дальше

Перейти ко второй странице