Татьяна Щербина: Эмигрантская среда — это как еврейские местечки

«Сноб» совместно с проектом «ТУТиТАМ» продолжает публиковать серию интервью и очерков о россиянах, которые покинули Россию и нашли себе место на чужбине, и о тех, кто решил никуда не уезжать. В этом выпуске Игорь Свинаренко (остался) встретился с Татьяной Щербиной (уехала, но вернулась)

+T -
Поделиться:
Фото из личного архива
Фото из личного архива

Татьяна Щербина ― известный поэт. Пишет по-русски и по-французски. Окончила французскую спецшколу в Москве и филфак МГУ. Лауреат разных литературных премий. Переведена на 12 языков. Публиковалась в самиздате. Работала со СМИ: радио «Свобода», «Московские новости», Suddeutsche Zeitung, Le Figaro, «Коммерсантъ» и др. У нее 20 книг, сын-раввин, 11 внуков (в Израиле). В 90-е жила в Мюнхене и Париже. Вернулась в Москву. Муж ― фотограф Александр Тягны-Рядно.

Зачем ехать?

Игорь Свинаренко: Таня! Ты ― важнейший свидетель по делу «Валить или нет?». Ты уже уезжала, пять лет жила на Западе. Но потом, как ни странно, вернулась. Так не бывает! Обычно люди, если уж уезжают, так и остаются там, и хвастают: «Какие мы умные! Сообразили и сделали все как надо! А вы сидите в своей Рашке». Как вышло, что ты вернулась? Давай начнем с самого начала. Ты сначала ведь уехала в Мюнхен, потом из него в Париж, да?

Татьяна Щербина: Да.

ИС: И вот вдруг в итоге получилось так, что мы пьем самогонку у тебя на кухне в Москве. В двух минутах ходьбы от ЦДЛ.

ТЩ: Когда появилась возможность ездить, то, конечно, мне захотелось посмотреть мир.

ИС: В этом смысле я тогда завидовал евреям — сели и поехали куда захотелось. Некоторые использовали их как транспортное средство: брак — отъезд — а там как получится.

ТЩ: Да, так было. Мой первый муж наполовину еврей, так он давно уже уехал, с нашим сыном. В Израиль. Мои внуки ― все 11 — живут в Израиле.

ИС: Вот это да! А ты?

ТЩ: Я в это время жила в Мюнхене. Мы уже давно были в разводе. А вышла я за него замуж в 17, это был 72-й год. Он сразу стал звать меня уехать, как раз в 73-м пошла волна еврейской эмиграции. Но я никуда не собиралась! В 73-м я родила...

ИС: Я тогда жил в Донбассе, у нас там не было такой темы ― валить.

ТЩ: Да и у меня тут не было. Зачем ехать? Здесь у меня университет, друзья, родители... А вот одна моя подруга с первого курса мечтала выйти за иностранца и уехать! Это было несложно, в университете училось много иностранцев. Но сперва она вышла за русского ― советского — дипломата и уехала с ним в Португалию. А уж оттуда после сбежала в Париж и жила там долго нелегалкой, но потом все устроилось: вышла за француза, преподает ― она профессор института восточных языков.

ИС: Каких таких восточных?

ТЩ: Русский считается там восточным, наряду с арабским.

ИС: М-да... Скифы мы и азиаты. Заметьте, не я это сказал. Но, конечно, с этим не поспоришь.

ТЩ: Я даже написала про эту подругу в повести «Метаморфоз» (в книге «Крокозябры» она есть). Которая выросла из моего рассказа на «Снобе».

ИС: Она уехала сперва в Португалию ― ровно ту самую, которую Путин хотел догнать: лет 15 назад он ставил перед нашей богоспасаемой сверхдержавой такую задачу.

ТЩ: Разве не Ельцин этого хотел?

ИС: Нет, ну что ты такое говоришь! Куда Ельцину? У него не было такого размаха.

ТЩ: Вообще уехать я могла еще на первом курсе! Когда я поступала в университет, за мной стал ухаживать внучатый племянник Брежнева, тоже абитуриент. Он мне говорил: «Выходи за меня замуж! Я скоро уеду учиться в Канаду и возьму тебя с собой!» Внуки и дети советских руководителей все уезжали, это же была мечта советского человека ― уехать.

ИС: Уехал?

ТЩ: Да! Он поступил, немножко поучился, и его быстро перевели в Канаду.

ИС: Отчего ж тебе было с ним не уехать? Подальше от советской власти?

ТЩ: Которую я ненавидела еще в школе.

ИС: Тем более! Ну как можно было с таким чувством не свалить? Когда эмиграция сама падала тебе в руки? Объясни же читателю, что такое любовь к Родине!

ТЩ: Меня должны были вообще выгнать, потому что на первом курсе я получила двойку по истории КПСС. Вот если б меня выгнали, тогда, может, было бы как-то по-другому...

ИС: А за что двойка-то? Что ты там несла?

ТЩ: Я спорила с преподавателем. Давала другой взгляд на историю КПСС.

ИС: Сильно умная?

ТЩ: Кое-что я знала. Дело в том, что моя бабушка была революционеркой, а потом преподавала на истфаке МГУ. Ее аспиранты ― чехи — после делали «бархатную революцию». Эти люди приезжали к нам домой (даже и после смерти бабушки), это была семейная дружба. Много лет спустя я ездила из Мюнхена в Прагу и там с ними встречалась. А дедушка работал в институте Маркса-Энгельса-Ленина, ИМЭЛ он назывался — это который за памятником Юрию Долгорукому. Так что я многое знала от них. Когда я выступила, заспорила с преподавателем, ни один человек из студентов меня не поддержал. Наоборот, после экзамена товарищи сказали: «Ты что, думаешь, ты одна такая умная? А мы ничего якобы не понимаем?»

ИС: Может, они молчали потому, что за них некому было вступиться? А ты бы полезла на рожон, если б знала, что ты одна и тебя выгонят?

ТЩ: Я и думала, что я одна. Однажды завкафедрой истории КПСС с истфака МГУ подошел ко мне на лестнице, отвел в сторону, представился и стал говорить: «Как же так, ведь ваша бабушка, ваш дедушка, а вы…» Меня прорабатывали на учебно-воспитательной комиссии, а потом предложили «сделку»: я больше не хожу на «их» предметы (диамат, истмат, политэкономия социализма), а мне автоматом ставят тройки. Так и было, только на госэкзамене по научному коммунизму дантолог Нина Генриховна Елина (она была председателем комиссии), зная ситуацию, взяла дело в свои руки, сама приняла у меня экзамен, в результате мне поставили «отлично». А когда я уже закончила Университет, дед сказал мне, что тогда обратился к своему бывшему аспиранту (он работал еще в Институте истории), который стал проректором МГУ по научной части, с просьбой помочь, чтоб меня не выгнали. Обо всем этом я тоже писала в романе «Запас прочности», отчасти автобиографическом, отчасти воссоздающем жизнь бабушки с 1917 года до ее смерти в 1965-м.

ИС: Значит, как только границы приоткрылись, ты начала ездить.

ТЩ: Да, когда открыли границу, я поехала в Роттердам, в 89-м году меня пригласили туда на поэтический фестиваль. Я к тому времени уже публиковалась, меня переводили на английский и на французский. Готовилась к выходу моя книжка. В Москве. Но ее выбросили из плана, после того как на моем вечере во французском посольстве я сказала: «Сначала надо Бродского издать, а потом уже и прочих», — договор со мной просто разорвали.

ИС: А чем ты вообще тогда занималась?

ТЩ: После МГУ я работала в журнале, потом меня перестали публиковать, одно время работала в НИИ культуры, еще делала свои самиздатские книжки и продавала их (три из них недавно репринтно издало издательство «Барбарис»). Делала в собственной ванне «мраморную бумагу» для переплетчиков ― это которую ставили на обложки и форзацы в старину. Теперь ее делают на компьютере, а я разводила масляные краски, они растекались по поверхности воды, я спечатывала узор листом ватмана и сушила его. А в конце 1989 года корреспондент венгерского радио и телевидения пригласил меня и моего мужа в Будапешт. Задача была сделать документальный фильм о событиях в СССР. Мой тогдашний муж был стрингером, снимал для разных телекомпаний. Ездил в Грузию, Азербайджан, во все горячие точки. Мы взяли кассеты VHS, снятые им и другими стрингерами, и поехали в Будапешт в начале января 1990 года. Я должна была написать сценарий фильма, но я никогда не писала сценариев, просто монтировала на телевидении материал, а потом, когда фильм был готов, смотря на монитор в монтажной, наговорила текст на 40 минут. Фильм назывался «Вокруг Кремля», вышел на венгерском ТВ. Гонорар я получила только в последний день, в форинтах, назавтра уезжать в Вену, форинты ни на что не поменяешь, надо было истратить их здесь. И я на все деньги накупила одежды себе, родне и друзьям. Покупала, покупала, а деньги все не кончались… Такого со мной не было никогда!

Из Вены я поехала в Мюнхен, куда меня позвали как автора радио «Свобода». Какое-то время ― месяц, что ли ― провела там. Работала в основном с Сергеем Юрьененом, у него была программа о культуре — «Поверх барьеров». Оттуда полетела в Америку, по приглашению переводчика — меня там много переводили. В Штатах провела три месяца.

ИС: А знаешь, как Есенин отвечал на вопрос, почему он не остался в Америке? «Здесь не перед кем открыть свою душу». Вот и ты не осталась.

ТЩ: Хотя мне предлагали! Тогда это было легче легкого.

Коньяк vs прозак

ИС: Не зря ты не поехала с первым мужем в Израиль ― видишь, тебя в Америку позвали, а это всяко круче.

ТЩ: Америка оказалась не моей страной. У меня к тому же французский язык, а второй итальянский, английского у нас не было вообще.

ИС: Английского не было на филфаке? Бред. Они просто делали все для того, чтоб вы не свалили. Кому русские там нужны без английского?

ТЩ: Из моих соучеников по французской спецшколе №12 и филфаку уехали больше половины, с французским. Некоторые и в США оказались, язык выучили на месте.

ИС: А после Америки?

ТЩ: После, побыв недолго в Москве, поехала в Грузию, в Абхазию.

ИС: И там тебе тоже предлагали остаться?

ТЩ: Нет, нет. Это было по линии радио «Свобода», с компанией журналистов. На войну я поехала. Было даже такое, что мы убегали на лошадях, нам сказали, что надо спасаться. И в Вильнюс ездила, когда там была живая цепь, помнишь?

ИС: А я тогда ездил в Ригу, там как раз стреляли.

ТЩ: В марте 91-го я снова уехала в Америку ― выступала в разных местах, и была еще стипендия, или как это называлось, не помню, Гарвардского университета. Месяца три пробыла. Оказалось, что у меня есть счет в банке. Я на «Свободу» писала, писала, но денег не видела, а как получишь — уголовная статья была за хранение валюты. И вот есть счет в долларах и карточка. Для меня вс это было какой-то абстракцией. Мне казалось, что у меня теперь очень много денег. Что такое рубли — я понимала, а про доллары ― нет. Помню, я шла с кем-то из американцев по Бостону, вдруг пошел дождь, а мы как раз идем мимо магазина, я увидела в витрине кожаное пальто — вошла и купила его. «Вы, наверное, очень богатый человек!» — сказал американец. С чего вы взяли? «Ну как же, вы так походя сделали такую серьезную покупку! Как будто это зонтик за доллар!»

Тогда в Америке был интерес к России. Все хотели знакомиться с русскими поэтами. Когда один мой приятель, который работал корреспондентом «Вашингтон Пост» в Москве, шел со мной по Вашингтону и встречал знакомых, он представлял меня им. И все сразу говорили, что теперь мы с ними друзья. Это было модно ― иметь русских друзей.

Потом я вернулась в Москву. Здесь был голод. На Новый год, 1991-й, нечего было купить, только сливовый компот везде продавался. И пластмассовые козлики ― наступал год Козла. Но Митя Волчек раздобыл у каких-то крестьян поросенка ― это была удача, а бокалы поднимали с компотом. 5 марта (неудивительно, что запомнила дату) 1991-го я вела вечер радио «Свобода» в высотке МГУ. Там, на сцене, был и генерал Калугин. Мне слали записки, как мне не стыдно сидеть рядом с кагэбэшником. Но гостей звала, понятно, не я, и мне до него дела не было.

ИС: Тоже эмигрант. Вовремя свалил.

ТЩ: После этого вечера я почти сразу уехала ― пригласили работать в Мюнхен. Прожила там и проработала на радио полтора года. В Москву изредка заезжала на неделю.

Однажды в Мюнхене я получила приглашение на фестиваль русского искусства в Нант. Евросоюза тогда еще не было, и я со скрипом получила французскую визу. Там, на фестивале, после моего чтения, ко мне подошел издатель и сразу заключил со мной договор на книжку. Парижский издатель. В Нант тогда приехало много людей: музыканты, художники, поэты. Курехин там был, Леша Тарханов, Люба Аркус. В Нанте я села на поезд и поехала впервые в жизни в Париж. Нас было несколько человек, русских. Первое впечатление от города было просто чудовищное… Грязь, нищета, убожество…

ИС: Да ладно!

ТЩ: А я просто сразу поехала к Володе Мироненко, моему приятелю, он жил на севере, метро Barbes Rochechoir, где живут одни африканцы, арабы, такой контингент, в общем. Париж! Я же училась во французской школе, я знала план города, много читала про достопримечательности и красоты. И что же я увидела в этих дешевых бедных кварталах? Потом, кстати, Володя вернулся в Москву, живет здесь. А тогда я в ужасе спрашивала его: где же Париж, Эйфелева башня, где Нотр-Дам?

Наша команда поселилась в отеле, а меня Володя взял домой. Он женился на бельгийке-парижанке, и они купили квартиру в этом районе, потому что это было очень дешево. Он меня предупреждал, что квартирка маленькая. Но она оказалась просто микроскопической. Я таких в Москве никогда не видела! Две комнаты. Одна ― в половину этой вот моей 8-метровой кухни. Две кровати одна над другой и узкий проход. Вторая «большая» ― метров 8. Между комнатами, вместо кухни — уголок с мойкой. Душевая кабинка только для стройных.

Но потом я рассмотрела Париж, и мне дико захотелось в нем жить! И вот после всяких хлопот, писем, документов, медкомиссий я получила вид на жительство! Все сбылось. Я мечтала жить в Париже ― и поселилась в нем, и жила там с 92-го по 95-й. Поскольку я франкоязычная, то стала там писать по-французски, русский начала забывать ― не устный, письменный.

И вот в 94-м я приезжаю в Москву на неделю и не хочу возвращаться в Париж. Здесь жизнь, а я где ― «в глухой провинции у моря»? И решила, что вернусь. Друзья ― например, Шура Тимофеевский, Андрей Мальгин — не верили, что мне не хочется уезжать из Москвы. «Как, Париж — это же мечта?!» Я пробыла тогда в Москве долго, месяц. Вернулась в Париж, потому что там оставались дела, но я решила «валить» из Парижа в Москву. Я прожила во Франции четыре года, оставался еще один год — и я могла бы подать на гражданство. Но меня это уже не интересовало. Хотя у меня там образовался круг друзей. Был даже один поклонник-миллионер. И был очень близкий друг, с которым мы постоянно общались, но для меня это была дружба, а не любовь. Общие парижские друзья уговаривали меня передумать, поскольку тогда я смогу навсегда остаться во Франции. Потом он умер.

Читать дальше

Перейти ко второй странице