Онлайн-трансляция убийства Григория Распутина

Проект 1917 ведёт прямую трансляцию убийства целителя и царского друга Григория Распутина, которое произошло ровно сто лет назад, специально для сайта snob.ru

Фото: РИА Новости
Фото: РИА Новости
+T -
Поделиться:

Надо было какой-нибудь причиной объяснить выстрелы, и я решил пожертвовать одной из дворовых собак. Мой камердинер, взяв револьвер, пошел во внутренний двор, где была привязана собака, завел ее в сарай и застрелил. Труп ее мы протащили по двору по тому самому месту, где полз Распутин, для того чтобы затруднить анализ крови, а затем бросили его за снежный сугроб, где еще так недавно лежал убитый «старец». Чтобы сделать невозможными поиски полицейских собак, мы налили камфоры на кровяные пятна, видневшиеся на снегу.

Я проснулся после глубокого сна в таком состоянии, точно очнулся от тяжелой болезни или после сильнейшей грозы вышел на свежий воздух и дышал всей грудью среди успокоенной и обновленной природы.

Был уже 6-й час утра, когда, рассчитавшись с извозчиком на мосту Варшавского вокзала, мы пробрались к своему вагону. Нас никто не заметил, все вокруг спало мертвым сном.

Выйдя из дворца, на двух извозчиках отправились на Варшавский вокзал, поручик С. — забрать оттуда свою жену, которая в течение этой ночи находилась у моей жены, а я и д-р Лазоверт — уснуть в течение тех нескольких часов, которые оставались нам до посещения моего поезда с целью его осмотра членами Государственной думы

Великий князь приказал своей прислуге, встретившей нас у крыльца и производившей на меня впечатление посвященной во все дела, сжечь ковер и калошу Распутина, после чего поручик С., д-р Лазоверт и я распрощались с Дмитрием Павловичем.

Проехав мост, великий князь пустил автомобиль быстрее, но машина была у него не в порядке, мотор давал перебои, и приходилось даже несколько раз останавливаться, ибо машина не хотела двигаться вперед. Последняя починка и остановка случилась с нами на Каменоостровском проспекте, почти напротив Петропавловской крепости, где, починившись, мы двинулись уже скорее и благополучно прибыли во дворец Сергея Александровича, где проживал Дмитрий Павлович.

Все это было делом не более двух-трех минут, после чего в автомобиль сели д-р Лазоверт, поручик С. и солдат, а я уместился рядом с Дмитрием Павловичем, и мы, зажгя опять огни в автомобиле, двинулись через мост дальше.

Позабыв привязать к трупу цепями гири, каковые побросали вслед за трупом впопыхах одну за другою, а цепи засунули в шубу убитого, каковую также бросили в ту же прорубь. Затем, обшарив впотьмах автомобиль и найдя в нем один из ботов Распутина, доктор Лазоверт швырнул его также с моста.

Бесшумно, с возможною быстротой открыв дверцы автомобиля, я вскочил наружу и встал у самых перил; за мною последовали солдат и доктор Лазоверт; к нам подоспел сидевший рядом с великим князем поручик Сухотин, и мы вчетвером (Дмитрий Павлович стоял перед машиной настороже), раскачав труп Распутина, с силою бросили его в прорубь, бывшую у самого моста.

Дмитрий Павлович замедлил ход, въехал на мост с левой стороны и остановился у перил.

Наконец, вдали показался мост, с которого мы должны были сбросить в прорубь тело Распутина.

Я выглянул в окошко. Мы выехали уже за город, о чем говорили окружающие дома и бесконечные заборы. Освещение вокруг было крайне скудное. Дорога стала скверной, попадались ухабы, на которых лежавшее у наших ног тело подпрыгивало, несмотря на сидевшего на нем солдата, и я чувствовал, как по мне пробегала нервная дрожь всякий раз, когда на ухабе моего колена касался мягкий и еще не успевший, несмотря на мороз, окончательно застыть отвратительный для меня труп.

Ко мне на посту подошел обходной околоточный надзиратель Калядич, которому я рассказал обо всем случившемся. После этого я с Калядичем отправился к парадной двери этого же дома №94. У подъезда мы увидели мотор «наготове». Мы спросили шофера, кому подан мотор. «Князю», — ответил он. Откуда был подан мотор, точно не знаю. Из парадной двери вышел один князь Юсупов и поехал по направлению к Поцелуеву мосту.

Окна автомобиля были спущены. Свежий морозный воздух бодряще действовал на меня. Я был совершенно покоен, несмотря на все пережитое.

Теперь шофером был великий князь, рядом с ним поместился поруч. С., а в карету сели с правой стороны д-р Лазоверт, с левой я, а на трупе уместился второй солдат из слуг Юсупова, коего мы решили взять с целью помочь нам сбросить в прорубь тяжелое тело.

Мы втянули труп Распутина в автомобиль великого князя, туда же положили две двухпудовые гири и цепи, привезенные мною в квартиру Юсупова этой ночью, и, усевшись в автомобиль, двинулись к месту условленного потопления трупа убитого.

Завернув труп в сукно, они положили его в автомобиль и уехали на Петровский остров.

Минут через пять послышался стук автомобиля, и великий князь со своими спутниками быстро поднялись по лестнице со двора в кабинет. Дмитрий Павлович был почти в веселом настроении, но, взглянув на меня, понял, что что-то случилось.

Я приказал солдатам поскорее достать где-нибудь материи, обернуть ею плотнее труп с головы до ног и туго связать его, спеленутого, веревкой.

В доме была полная тишина и, кроме князя, неизвестного и Бужинского, я никого не видел. Пуришкевича я не знаю и раньше никогда не видел, но неизвестный несколько был похож на снимок Пуришкевича, который мне показывал начальник сыскной полиции в каком-то журнале. Я опять осмотрел улицу и двор, но по-прежнему все было тихо и никого не было видно.

Ко мне подошел Бужинский и заявил, что меня требует к себе князь Юсупов. Я пошел за ним, и он привел меня через парадный подъезд дома №94 в кабинет князя. Едва я переступил порог кабинета, как ко мне подошел навстречу Юсупов и неизвестный мне человек, одетый в китель защитного цвета с погонами действительного статского советника, с небольшой русой бородой и усами. Этот неизвестный обратился ко мне с вопросами: «Ты человек православный?» «Так точно», — ответил я. «Русский ты человек?» — «Так точно». — «Любишь Государя и Родину?». — «Так точно». — «Ты меня знаешь?» «Нет, не знаю», — ответил я. «А про Пуришкевича слышал что-либо?» — «Слышал». — «Вот я сам и есть. А про Распутина слышал, знаешь?» Я заявил, что его не знаю, но слышал о нем. Неизвестный тогда сказал: «Вот он погиб, и если ты любишь Царя и Родину, то должен об этом молчать и никому ничего не говорить». — «Слушаю». — «Теперь можешь идти». Я повернулся и пошел на свой пост.

Но вслед за этим я пришел в себя и крикнул солдатам скорее оттащить Юсупова от убитого.

Я, стоявший наверху у перил лестницы, в первое мгновение ничего не понял и оторопел, тем более что, и к моему глубочайшему изумлению, Распутин даже и теперь еще, казалось, подавал признаки жизни! Перевернутый лицом вверх, он хрипел, и мне совершенно ясно было видно сверху, как у него закатился зрачок правого, открытого глаза, как будто глядевшего на меня бессмысленно, но ужасно.

Я ринулся на труп и начал избивать его резиновой палкой... В бешенстве и остервенении я бил куда попало...

Я едва мог двигаться; но все же, хотя и с трудом, встал, машинально взял со стола резиновую палку и направился к выходу из кабинета. Сойдя по лестнице, я увидел Распутина, лежавшего на нижней площадке. Из многочисленных ран его обильно лилась кровь. Верхняя люстра бросала свет на его голову, и было до мельчайших подробностей видно его изуродованное ударами и кровоподтеками лицо.

Юсупов, увидев, над кем они возятся, выскользнул от меня, бросился в свой кабинет, схватил с письменного стола резиновую гирю, данную ему Маклаковым, и, повернувшись обратно, бросился вниз по лестнице, к трупу Распутина.

Я застал Юсупова в ярко освещенной уборной, наклонившимся над умывальной чашкой, он держался руками за голову и без конца отплевывался.

Мне было не по себе. Я прошел в мою уборную, чтобы выпить воды. В глазах у меня темнело, мне казалось, что я сейчас упаду.

Мы проходили через тамбур как раз в то время, когда солдаты Юсупова втаскивали труп в переднюю там, у лестницы, внизу.

После этого они ушли, а я, оставшись здесь, осмотрев двор через забор и улицу и не найдя ничего подозрительного, отправился на свой пост. О происшедшем я никому пока не заявлял, так как и ранее неоднократно мне приходилось слышать подобные звуки от лопавшихся автомобильных шин.

Разговаривая с городовым, я довел его до ворот и затем вернулся к тому месту, где лежал труп. Около него стояли мои служащие. Пуришкевич поручил им перенести тело в дом. Я подошел ближе к сугробу. Распутин лежал, весь скрючившись, и уже в другом положении.

Городового я задержал на пути. Разговаривая с ним, я нарочно повернулся лицом к сугробу так, чтобы городовой был вынужден стать спиной к тому месту, где лежал Распутин.

В это время я увидел через забор, что по двору этого дома идут по направлению к калитке два человека в кителях и без фуражек. Когда они подошли, то я узнал в них князя Юсупова и его дворецкого Бужинского. Последнего я тоже спросил, кто стрелял; на это Бужинский заявил, что он никаких выстрелов не слыхал, но возможно, что кто-либо «из баловства мог выстрелить из пугача». Кажется, что и князь сказал, что он не слыхал выстрелов.

Простояв над ним минуты две и убедившись в том, что сторожить его дольше бесполезно, я быстрыми шагами направился обратно через ту же маленькую дверь во дворец, но помню ясно, что в промежуток моей стрельбы по Распутину по панели на улице прошло два человека, из коих второй, услышав выстрел, кинулся в сторону от решетки и побежал.

Пуришкевич подбежал к нему. Я вошел во двор и направился к сугробу, за которым упал Распутин. Он уже не проявлял никаких признаков жизни. На его левом виске зияла большая рана, которую Пуришкевич нанес ему каблуком.

Я подбежал к нему и изо всей силы ударил его ногою в висок. Он лежал с далеко вытянутыми вперед руками, скребя снег и как будто бы желая ползти вперед на брюхе; но продвигаться он уже не мог и только лязгал и скрежетал зубами.

На Почтамтском мостике я увидел постового городового Власюка, который тоже слышал выстрелы и, думая, что они произведены на Морской улице, шел ко мне навстречу с целью узнать, где и кто стрелял. Я сказал, что выстрелы были произведены в районе д. №92 по Мойке.

Я услышал 3-4 быстро последовавших друг за другом выстрела. Я оглянулся кругом — все было тихо. Мне послышалось, что выстрелы раздались со стороны правее немецкой кирхи, что по Мойке, поэтому я подошел к Почтамтскому мостику и подозвал постового городового Ефимова, стоявшего на посту по Морской улице около дома №61. На мой вопрос, где стреляли, Ефимов ответил, что стреляли на «Вашей стороне». Тогда я подошел к дворнику дома №92 по Мойке и спросил его, кто стрелял. Дворник — фамилии его не знаю, но лицо его мне известно — ответил, что никаких выстрелов не слыхал.

Распутин подбегал уже к воротам, тогда я остановился, изо всех сил укусил себя за кисть левой руки, чтоб заставить себя сосредоточиться, и выстрелом (в третий раз) попал ему в спину. Он остановился. Тогда я, уже тщательнее прицелившись, стоя на том же месте, дал четвертый выстрел, попавший ему, как кажется, в голову, ибо он снопом упал ничком в снег и задергал головой.

Выскочив на парадную лестницу, я побежал вдоль набережной Мойки. Раздался третий выстрел, за ним четвертый... Распутин покачнулся и упал у снежного сугроба.

Пуришкевич бросился вслед за ним. Один за другим раздались два выстрела и громким эхом разнеслись по двору.

Распутин поддал ходу; я выстрелил вторично на бегу — и... опять промахнулся.

Естественно, что ему помогут, не зная, кого спасают, он очутится дома на Гороховой, — и мы раскрыты. Я бросился за ним вдогонку и выстрелил. В ночной тиши чрезвычайно громкий звук моего револьвера пронесся в воздухе — промах!

То, что я увидел внизу, могло бы показаться сном, если бы не было ужасной для нас действительностью: Григорий Распутин, которого я полчаса тому назад созерцал при последнем издыхании, лежащим на каменном полу столовой, переваливаясь с боку на бок, быстро бежал по рыхлому снегу во дворе дворца вдоль железной решетки, выходившей на улицу, в том самом костюме, в котором я видел его сейчас почти бездыханным.

Медлить было нельзя ни одно мгновение, и я, не растерявшись, выхватил из кармана мой «соваж», поставил его на «feu» и бегом спустился по лестнице.

Снизу стремглав бросился вверх по лестнице кричавший, оказавшийся Юсуповым; на нем буквально не было лица; прекрасные большие голубые глаза его еще увеличились и были навыкате; он в полубессознательном состоянии, не видя почти меня, с обезумевшим взглядом кинулся к выходной двери на главный коридор.

Снизу раздался дикий, нечеловеческий крик, показавшийся мне криком Юсупова: «Пуришкевич, стреляйте, стреляйте, он жив! Он убегает!»

Я начал пристально всматриваться в его лицо. Резким движением Распутин вскочил на ноги; изо рта его шла пена. Распутин хриплым шепотом непрестанно повторял мое имя. Началась кошмарная борьба. Распутин, хрипя, повалился на спину, держа в руке мой погон, оторванный им в борьбе. Я взглянул на него: он лежал неподвижно, весь скрючившись.

У стола, на полу, на том же месте, где мы его оставили, лежал убитый Распутин. Наклонившись над ним, я стал нащупывать пульс, биения его не чувствовалось: несомненно, Распутин был мертв. Мое внимание было привлечено легким дрожанием века на левом глазу Распутина.

Я почувствовал смутную тревогу и непреодолимое желание сойти вниз, в столовую, где лежало тело Распутина. Я вышел на лестницу, спустился до запертой двери и открыл ее.

Не могу определить, долго ли продолжалось мое одиночество, знаю только, что я чувствовал себя совершенно спокойным и даже удовлетворенным, но твердо помню, как какая-то внутренняя сила толкнула меня к письменному столу Юсупова, на котором лежал вынутый из кармана мой «соваж», как я взял его и положил обратно в правый карман брюк.

Мы с Феликсом Юсуповым остались вдвоем, и то ненадолго, он через тамбур прошел на половину своих родителей, коих в Петрограде, как кажется, в это время не было, а я, закурив сигару, стал медленно прохаживаться у него в кабинете наверху в ожидании возвращения уехавших соучастников.

Поручик Сухотин наскоро облачился поверх своей военной шинели в шикарную меховую шубу Распутина, надел его боты и взял в руки его перчатки; вслед за ним Лазоверт, уже несколько оправившийся и как будто успокоившийся, облачился в шоферское одеяние, и оба они, предводительствуемые великим князем Дмитрием Павловичем, сели на автомобиль и уехали на вокзал к моему поезду с тем, чтобы сжечь одежду Распутина в моем классном вагоне, где к этому часу должна была топиться печь, после чего им полагалось на извозчике доехать до дворца великого князя и оттуда на его автомобиле приехать за телом Распутина в Юсуповский дворец.

Великий князь и Пуришкевич перенесли тело с медвежьей шкуры на каменный пол. Затем мы погасили электричество и, закрыв на ключ дверь столовой, поднялись все в мой кабинет.

Дмитрий Павлович взял убитого за плечи, я поднял его за ноги и мы бережно уложили его на пол ногами к уличным окнам и головою к лестнице, через которую вошли. На ковре не оказалось ни единой капли крови, он был только немного примят упавшим телом.

Распутин совсем затих.

Пуля прошла навылет в области сердца. Он был убит.

Крови не было видно; очевидно, было внутреннее кровоизлияние, и пуля попала Распутину в грудь, но, по всем вероятиям, не вышла.

Он лежал на спине; лицо его подергивалось, руки были конвульсивно сжаты, глаза закрыты. На светлой шелковой рубашке виднелось небольшое красное пятно; рана была маленькая, и крови почти не было заметно.

Ощупью, ошарив стенку у входа, мы зажгли свет, и нам представилась следующая картина: перед диваном, в гостиной, на шкуре белого медведя лежал умирающий Григорий Распутин, а над ним, держа револьвер в правой руке, заложенной за спину, совершенно спокойным стоял Юсупов, с чувством непередаваемой гадливости вглядываясь в лицо им убитого «старца».

Я не двигался с места, боясь впотьмах наступить на тело.

Наконец зажгли свет.

Все бросились к Распутину.

Раздался шум на лестнице — это были мои друзья, спешащие мне на помощь. Они второпях зацепили за электрический выключатель, который находился на лестнице у входа в столовую, и потому я вдруг очутился в темноте...

Кто-то наткнулся на меня и испуганно вскрикнул.

Не медля ни одной секунды, все мы, стоявшие наверху, не сошли, а буквально кубарем слетели по перилам лестницы вниз, толкнувши стремительно своим напором дверь столовой; она открылась, но кто-то из нас зацепил штепсель, отчего электричество в комнате сразу потухло.

Раздался глухой звук выстрела, вслед за тем мы услышали продолжительное «А-а-а!» и звук грузно падающего на пол тела.

Феликс Юсупов

Я выстрелил. Распутин заревел диким, звериным голосом и грузно повалился навзничь, на медвежью шкуру.

Юсупов быстрым, решительным шагом подошел к своему письменному столу и, достав из ящика его браунинг небольшого формата, быстро повернулся и твердыми шагами направился по лестнице вниз. Мы молча кинулись вслед за ним и стали на старые позиции, поняв, что сейчас уже ждать придется недолго.

После минутного совещания мы решили спуститься вниз всем и предоставить мне уложить его кастетом, а Лазоверту на всякий случай Юсупов в руки всунул свою каучуковую гирю, хотя первый и заявил ему, что он едва ли будет в состоянии что-либо сделать, ибо так слаб, что еле передвигает ноги.

Через минут пять Юсупов появился в кабинете в третий раз. «Господа, — заявил он нам скороговоркой, — положение все то же: яд на него или не действует, или ни к черту не годится; время уходит».

Мы застыли в своих позах, спустившись еще на несколько ступеней по лестнице вниз.

Нам ясно послышалось хлопанье одной за другой двух пробок, звон рюмок, после чего говорившие до этого внизу собеседники вдруг замолкли.

Я налил ему мадеры; он выпил ее залпом и сразу подбодрился и повеселел.

После нескольких минут напряженного молчания он медленно поднял голову и взглянул на меня. В глазах его ничего нельзя было прочесть — они были потухшие, с тупым, бессмысленным выражением.

Юсупов опять спустился вниз, а мы вновь заняли в том же порядке свои места у лестницы.

Дмитрий Павлович пожал плечами: «Погодите, Феликс: возвращайтесь обратно, попробуйте еще раз и не оставляйте его одного, не ровен час, он поднимется за вами сюда и увидит картину, которую менее всего ожидает, тогда придется его отпустить с миром или покончить шумно, что чревато последствиями».

Посыпались вопросы:

— Ну что, как? Готово? Кончено?

— Яд не подействовал, — сказал я.

Все, пораженные этим известием, в первый момент молча замерли на месте.Мы начали обсуждать, что делать дальше.

Наверху, в моем кабинете, великий князь Димитрий Павлович, Пуришкевич и поручик Сухотин с револьверами в руках бросились мне навстречу. Они были спокойны, но очень бледны, с напряженными, лихорадочными лицами.

Наконец, слышим, дверь снизу открывается. Мы на цыпочках бесшумно кинулись обратно в кабинет Юсупова, куда через минуту вошел и он.

Когда я кончил петь, он открыл глаза и посмотрел на меня грустным и спокойным взглядом:

— Спой еще. Больно люблю я эту музыку, много души в тебе.

Ему бросилась в глаза гитара, случайно забытая мною в столовой.

— Сыграй, голубчик, что-нибудь веселенькое, — попросил он, — люблю, как ты поешь.

Но вдруг выражение его лица резко изменилось: на смену хитро-слащавой улыбке явилось выражение ненависти и злобы. Никогда еще не видел я его таким страшным. Он смотрел на меня дьявольскими глазами.

Он пил медленно, маленькими глотками, с особенным смаком, присущим знатокам вина. Лицо его не менялось.

Мне удалось как будто случайным движением руки сбросить на пол рюмку, из которой пил Распутин; она разбилась. Я налил мадеры в рюмку с цианистым калием. Вошедший во вкус питья, Распутин уже не протестовал.

Почему и первую рюмку вина я дал ему без яда — тоже не знаю. После пробы вина он разошелся.

Решил предложить ему попробовать наши крымские вина. Он опять отказался. Я налил две рюмки, одну ему, другую себе, его рюмку я поставил перед ним и начал пить из своей, думая, что он последует моему примеру.

Вскоре взял одно пирожное, потом второе. Я не отрываясь смотрел, как он брал эти пирожные и ел их одно за другим. Действие цианистого калия должно было начаться немедленно, но, к моему большому удивлению, Распутин продолжал со мной разговаривать, как ни в чем не бывало.

Того, чего мы ожидали, не произошло, — а ожидали мы хлопанья пробок и откупоривания Юсуповым бутылок, стоявших внизу. Это должно было стать показателем, что дело идет на лад и что через несколько минут после этого Распутин окажется трупом. Но... время шло, мирная беседа внизу продолжалась, а собеседники, очевидно, не пили и не ели еще ничего.

Распутин захотел чаю. Я налил ему чашку и придвинул тарелку с бисквитами. Почему-то я дал ему бисквиты без яда. Он от них отказался.

Одна только мысль в моей голове – заставить его выпить вина из всех отравленных рюмок и съесть все пирожные с ядом.

Мы сели с ним за стол и разговорились. Перебирали общих знакомых, вспоминали царскую семью, Вырубову, коснулись и Царского Селаю.

Затаив дыхание, мы прошли в тамбур и стали у перил лестницы, ведущей вниз, друг за другом, в таком порядке: первым к лестнице я с кастетом в руках, за мною великий князь, за ним поручик Сухотин, последним, доктор Лазоверт. Мне трудно определить, сколько времени в напряженнейшем ожидании провели мы в застывших позах у лестницы, стараясь не дышать, не двигаться и вслушиваясь буквально в каждый шорох.

Войдя в дом, я услышал голоса моих друзей. Покрывая их, весело звучала в граммофоне американская песенка. Распутин прислушался. Мы спустились по лестнице. Войдя в комнату, Распутин снял шубу и с любопытством начал рассматривать обстановку. К моему большому неудовольствию, от чая и от вина он в первую минуту отказался.

Дверь от столовой закрылась за обоими приехавшими, и через несколько минут снизу по лестнице поднялся к нам доктор Лазоверт в своем обыкновенном костюме, снявший и оставивший внизу шоферские доху, папаху и перчатки.

Слышим сухой стук автомобиля уже во дворе, хлопающуюся дверцу автомобиля, топот встряхивающих снег ног внизу и голос Распутина: «Куда, милой?».

Исполнив свое дело, мы вновь поднялись наверх, чутко прислушиваясь к малейшим звукам, доходившим с улицы. «Едут!» — полушепотом заявил я вдруг, отходя от окна. Поручик Сухотин кинулся к граммофону, и через несколько секунд раздался звук американского марша «Янки-дудль».

Великий князь и я, спустившись в столовую, налили цианистый калий, как было условлено, в две рюмки, причем Дмитрий Павлович выразил опасение, как бы Феликс Юсупов, угощая Распутина пирожными, не съел бы второпях розового и, наливая вино в рюмки, не взял бы по ошибке рюмки с ядом.

Мы сели в автомобиль и поехали. Через заднее стекло я осматривал улицу, ища взглядом наблюдающих за нами сыщиков, но было темно и безлюдно. Мы ехали кружным путем. На Мойке повернули во двор и остановились у малого подъезда.

Неизвестный вышел с Григорием Ефимовичем Распутиным и, сев в автомобиль, уехали по направлению к Фонтанке.

Мы вышли на темную площадку лестницы и Распутин закрыл за собою дверь.

— Ну что же, Григорий Ефимович. Пора двигаться, ведь первый час?

— А что, к цыганам поедем? — спросил он.

— Не знаю, может быть, — ответил я.

— А у тебя-то никого нынче не будет? — несколько встревожился он.

Я его успокоил, сказав, что никого ему неприятного он у меня не увидит и что моя мать находится в Крыму.

Распутин одет в белую шелковую рубашку, вышитую васильками, и подпоясан малиновым шнуром с двумя большими кистями. Черные бархатные шаровары и совсем новые высокие сапоги. Волосы на голове и бороде расчесаны и приглажены как-то особенно тщательно. Он подошел ко мне ближе, я почувствовал сильный запах дешевого мыла: по-видимому, в этот день Распутин особенно много времени уделил своему туалету; по крайней мере, я никогда не видел его таким чистым и опрятным.

Я позвонил, и в ответ на звонок «старец» спросил, не отворяя: «Кто там?»

Услыхав его голос, я вздрогнул.

— Григорий Ефимович, это я приехал за вами, — ответил я ему.

Дворник недоверчиво меня оглядел, но все же пропустил.

Из автомобиля вышел неизвестный мне человек, который прямо направился в калитку. На мой вопрос, к кому он идет, ответил: «К Распутину». Я открыл калитку и сказал: вот парадная дверь, но неизвестный ответил, что пойдет по черному ходу. Затем он быстро и прямо направился к этому ходу. По всему было видно, что этот человек очень хорошо знал расположение этого дома.

К воротам подъехал большой автомобиль, защитного цвета, с брезентовым верхом и окнами из «небьющегося стекла», сзади была прикреплена запасная шина. Автомобиль приехал по направлению от Фонтанки и, сделав поворот в ту же сторону, остановился.

Войдя во двор, я сразу был остановлен голосом дворника.

Автомобиль остановился у дома № 64 на Гороховой улице.

Мы изредка лишь перебрасывались отдельными словами и, посоветовавшись о том, можно ли курить и не дойдет ли дым сигары или папиросы вниз (Распутин не хотел, чтобы сегодня, в день его посещения, у князя Юсупова были гости-мужчины), стали усиленно затягиваться сигарой, а Сухотин и Дмитрий Павлович — папиросами.

Закончив все приготовления, мы с доктором Лазовертом вышли. Он, переодевшись в костюм шофера, пошел заводить машину, стоявшую на дворе у малого подъезда, а я надел доху и меховую шапку со спущенными наушниками, скрывавшими мое лицо. Мы сели, автомобиль тронулся.

Лазоверт облачился в свой шоферской костюм. Юсупов надел штатскую шубу, поднял воротник и, попрощавшись с нами, вышел.

Мы поднялись в гостиную. Юсупов вынул из письменного стола и передал Дмитрию Павловичу и мне по склянке с цианистым калием в растворенном виде, каковым мы должны были наполнить до половины две из четырех рюмок, стоявших внизу, в столовой, за бутылками, через двадцать минут после отъезда Юсупова за Распутиным.

Лазоверт бросил перчатки в камин, мы встали из-за стола и, придав некоторый беспорядок еще и стульям, решили подняться уже наверх.

По изготовлении розовых пирожных мы перемешали их на тарелках с коричневыми, шоколадными, разрезали два розовых на части и, придав им откусанный вид, положили к некоторым приборам.

В чашки мы поналивали немного чаю, на тарелочках оставили кусочки пирожного и кекса и набросали немного крошек около помятых чайных салфеток; все это необходимо было, дабы, войдя, Распутин почувствовал, что он напугал дамское общество, которое поднялось сразу из столовой в гостиную наверх.

Закончив чаепитие, мы постарались придать столу такой вид, как будто его только что покинуло большое общество, вспугнутое от стола прибытием нежданного гостя.

Я предупредил Распутина о том, что, когда у нас бывают гости, мы пьем чай в столовой, затем все поднимаются наверх, я же иногда остаюсь один внизу — читаю или чем-нибудь занимаюсь.

На камине, среди ряда художественных старинных вещей, было помещено изумительной работы распятие, кажется мне, выточенное из слоновой кости.

Помещение было сводчатым, в стиле старинных расписных русских палат. У стенки под окнами в полумраке был помещен небольшой столик, где на подносе стояло четыре закупоренных бутылки с марсалой, мадерой, хересом и портвейном, а за этими бутылками виднелось несколько темноватого стекла рюмок.

Спешить было ни к чему, так как Распутин предупредил еще раньше Юсупова, что шпики всех категорий покидают его квартиру после 12 ночи, и, следовательно, толкнись Юсупов к Распутину до половины первого, он как раз мог напороться на церберов, охранявших «старца».

Доктор Лазоверт, надев резиновые перчатки, взял палочки цианистого калия, растолок их и, подняв отделяющийся верхний слой шоколадных пирожных, всыпал в каждое из них порядочную дозу яда. Общее количество яда получилось огромное, по словам доктора, доза была во много раз сильнее той, которая необходима для смертельного исхода.

Мы уселись за круглым чайным столом и Юсупов предложил нам выпить по стакану чая и отведать пирожных до тех пор, пока мы не дадим им нужной начинки.

Из шкафа с лабиринтом я вынул стоявшую там коробку с ядом, а со стола взял тарелку с пирожными, их было шесть: три шоколадных и три миндальных.

Я позвонил. Двери открыл мне солдат, и я, не сбрасывая шубы, оглянувшись, есть ли еще кто-либо в подъезде (на скамейке сидел еще один человек в солдатской форме, и больше не было никого), повернул в дверь налево и прошел в помещение, занимаемое молодым Юсуповым.

Раздался звонок, он извещал меня о приезде великого князя Димитрия Павловича и остальных участников заговора. Я вышел им навстречу. Вид у всех был бодрый, настроение приподнятое, но я заметил, что разговаривали все как-то слишком громко, были неестественно веселы, чувствовалось, что нервы у всех крайне напряжены.

Я вне себя. «Давай к главному подъезду! — крикнул я Лазоверту. — Пройду через парадное и, когда откроют железные ворота, въедешь и станешь с автомобилем вон у этого малого входа».

Подъезжая ко дворцу, видим, что обе пары ворот закрыты; полагая, что еще рано, мы, не уменьшая хода автомобиля, проехали мимо дворца и там, замедлив ход, сделали круг через площадь Мариинского театра и вновь вернулись на Мойку по Прачечному переулку. Ворота оказались опять закрытыми.

Согласно выработанному нами плану, мы должны подъехать не к главному подъезду Юсуповского дворца, а к тому малому, к которому Юсупов намеревался подвезти и Распутина, для чего требовалось предварительно въехать во двор, отделявшийся от улицы железной решеткой.

Я сел в автомобиль рядом с ним и, повернув к Казанскому собору, мы поехали по Мойке. Автомобиля моего решительно нельзя было узнать с поднятым верхом, он ничем не отличался от других, встречавшихся нам по пути.

«Ты опять опоздал!» — крикнул я ему.

«Виноват,— ответил он искательным, голосом, — заправлял шину, лопнула по дороге».

Без десяти минут двенадцать я увидел вдали, со стороны Садовой, яркие огни моего автомобиля, услыхал характерный звук его машины, и через несколько секунд, сделав круг, доктор Лазоверт остановился у панели.

Каждая минута мне представлялась вечностью, и мне казалось, что каждый, проходивший мимо меня, подозрительно меня оглядывает и за мною следит.

К одиннадцати часам в новом помещении все было готово. На столе самовар и много разных печений и сластей, до которых Распутин большой охотник. На одном из шкафов приготовлен поднос с винами и рюмками.

В столовой был большой камин из красного гранита, на нем несколько золоченых кубков, тарелки старинной майолики и скульптурная группа из черного дерева. На полу лежал большой персидский ковер, а в углу, где стоял шкаф с лабиринтом и распятием, — шкура огромного белого медведя. Посередине комнаты поставили стол, за которым должен был пить свой последний чай Григорий Распутин.

 

Из кладовой принесли старинную мебель, и я занялся устройством столовой.

Приехав домой, я застал там обойщиков, натягивавших ковры и вешавших занавеси. Вновь отремонтированная комната была устроена в части винного подвала. Она была полутемная, мрачная, с гранитным полом, со стенами, облицованными серым камнем, и с низким сводчатым потолком.

Помещение, куда должен был вечером приехать Распутин, расположенное в подвальном этаже дома, только что было отремонтировано. Предстояло обставить его так, чтобы оно производило впечатление обычной жилой комнаты и не возбудило у Распутина никаких подозрений: ему могло показаться странным, если бы его провели в неуютный и холодный подвал.

Я приготовил в столовой все что нужно — чай, вина, фрукты на 7 или 8 персон, так как это число мне указал Князь. Все было готово к 10 часам вечера. В парадном подъезде д. №94, выходящем на Мойку, находились попеременно я и смотритель дома Бужинский. При мне в этот вечер через парадный ход в столовую и кабинет Князя никто не проходил.

Я покинул мой поезд на Варшавском вокзале и на трамвае отправился в городскую Думу.

Я чувствую величайшее спокойствие и самообладание. На всякий случай беру с собою стальной кастет и револьвер мой, великолепную вещь системы «Sauvage», — кто знает, может быть, придется действовать либо тем, либо другим.

 

 

Трансляция предоставлена