Что делать тому, кто далеко от теракта

Самое страшное в терактах то, что они поражают без исключения всех. Можно находиться в тысячах километров от места события и испытывать такой же страх, как непосредственные участники трагедии

Фото: Micha Bar Am/Magnum Photos/agency.photographer.ru
Фото: Micha Bar Am/Magnum Photos/agency.photographer.ru
+T -
Поделиться:

Первое, что я увидела вчера в своей френдленте на сайте livejournal.com, был пост одного из моих друзей, состоявший всего из одного слова: «Перекличка». Этот пост одновременно значил, что у этого моего друга все в порядке и что все в порядке у тех, кто отметился в комментариях.

Подобных постов было еще очень много — это был довольно удобный способ дать знать о себе и расспросить, что у других. Учитывая еще, что у каждого из нас есть родственники или друзья в других странах.

Мне, например, писали из Грузии и из Испании. Писали в основном вот что: если мы чем-то можем помочь, дай знать. Это было довольно странно читать, потому что все знали, что с нами все в порядке и чем теоретически они могли помочь.

Но я, конечно, понимала, почему они это пишут и что испытывают люди, находящиеся далеко от теракта и далеко от близких, которым этот теракт угрожает.

Я это очень хорошо помню по теракту в Беслане. Я тогда работала в «Русском Newsweek», нас там было несколько молодых репортеров, и все мы ужасно завидовали Артему Вернидубу, который поехал в Беслан писать о теракте. Почему-то казалось, что бегать по Владикавказу, искать такси, искать очевидцев гораздо проще, чем сидеть у телевизора и сходить с ума от одного прямого включения до другого.

Анна Варга, психолог и член клуба «Сноб», написала вчера в комментариях к материалу о терактах: «Часто больше тех, кто находится рядом с терактом, нервничают те, кто находится далеко от событий, в других городах и странах, кто не может быть их непосредственным участником, потому что нет ничего страшнее собственных фантазий. Тем, кто участвует в событиях, легче, потому что они обладают большей информацией, и у них нет необходимости ничего придумывать. У меня было такое во время Беслана (я тогда вообще была за границей): пока я туда не доехала, я сходила с ума, это было очень тяжело. А там мне стало легче: я ощутила, что я наконец на месте, что я на своем месте».

Почему мы продолжаем нервничать и бояться, рассматривать ужасные фотографии с места теракта, обновлять и обновлять страницы новостных сайтов, даже после того, как убедились, что с близкими все в порядке?

На этот вопрос я попросила ответить Юлию Десятникову, психолога, человека, который организовал горячую линию в Израиле в то время, когда началась война в Персидском заливе.

Юлия рассказала мне, как устроен механизм этого процесса. Дело там вот в чем. Во-первых, любые происшествия, когда мы находимся на удалении от них, имеет тенденцию увеличиваться в нашем сознании, принимать более страшные размеры.

Во-вторых, и в самых главных, когда мы далеко от места происшествия, у нас по-другому срабатывает механизм вытеснения. А точнее — он практически не срабатывает.

«Я это очень хорошо помню по ситуации в Израиле, — говорит Юлия, — когда я находилась там, в непосредственной близости от опасности, я не боялась. Но стоило мне открыть новостную ленту, я начинала сходить с ума».

Это происходит еще и потому, что наша психика — инструмент очень точный. Как бы мы ни волновались, находясь в другой стране во время теракта, мы знаем: с нами ничего не может случиться. И наша психика, по словам Юлии, реагирует адекватно, то есть в меру.

Так что же нам делать со своим беспокойством, со своим страхом и, главное, со своими фантазиями, которые зачастую в тысячу раз страшнее реальных событий?

Юлия Десятникова говорит, что фантазии свои нужно пережить. «Поверьте, от фантазий еще никто не умирал, это, может быть, слишком жестко звучит, — предупреждает Десятникова, — но я вам это говорю как человек, который видел настоящую войну».

А вот эмоции лучше преобразовывать в действия. Человеку, который испытал эмоцию, очень часто кажется, что это уже само по себе действие. Но это не так, поэтому тут нужен интеллектуальный контроль, чтобы наступила разрядка, которая всегда наступает после реального действия.

«Можно помочь деньгами, а можно словом, — объясняет Юлия, — но самое главное, что не обязательно помогать тому, кто пострадал в реальном теракте. Можно помочь просто своему соседу. Этот перенос сработает, и тому, кто находится далеко от теракта, станет легче».

Вчера в гардеробе Ленинской библиотеки пожилая и обычно не очень приветливая гардеробщица, до ужаса напуганная терактами в метро и только о них и говорившая, пришила моему жениху петельку к пальто. И, по его словам, как-то после этого успокоилась и посветлела. Перенос и правда срабатывает.

Комментировать Всего 11 комментариев

То, что случилось в метро, ужасно. Мне казалось, теракты в России уже прекратились навсегда. Я понимал, что несколько десятков людей составляют очень малую долю населения Москвы и вероятность гибели в автокатастрофе гораздо выше, поэтому со своим беспокойством справляюсь очень легко. Я всегда гордился реакцией россиян на теракты — в отличие от жителей западных стран в России после терактов люди продолжали жить, как прежде, и не занимались «чистками» и шпиономанией. Интуиция мне подсказывает, что после этого теракта ситуация может измениться. Но я очень надеюсь, что люди не дадут волю страху.

Мне, как и всякому, приходилось терять близких людей, и я заметил в себе некоторый фатализм. Как бы ни был человек близок, его уход вызывает у меня не надрыв, не бурный протест против несправедливости события, а скорее загипнотизированность космическим масштабом события: человек был, а теперь его нет, «а где, Бог весть, пропал и след». Примерно такое же космическое чувство я испытал, присутствуя при рождении дочери: ничего не было, а вот появилось человеческое существо. Этот же фатализм не позволяет мне паниковать, когда происходят стихийные бедствия или теракты. В глубине души я верю, что все уже давно исчислено, взвешено и решено — мене, текел, фарес.

Мы с братом немедленно друг другу звоним. Вчера эсэмэска пришла раньше, чем я узнала, что случилось. Я прочитала «мы в порядке» и только после этого посмотрела новости. Вообще мне кажется, что брат больше волнуется за нас в Нью-Йорке, чем за себя в Москве. Он говорит, что «у вас если грохнет, то грохнет хорошо».

В первую очередь я обзвонил всех своих родных и близких, которые могли бы находиться во время теракта рядом со станциями метро «Лубянка» и «Парк культуры». Прием, помогающий справиться с тревогой, простой: убедиться, что с близкими все в порядке. О том, что близким в другой стране угрожает опасность, думать не хочется. Отношение к террористическим атакам за последние годы изменилось — происходит адаптация. Сегодняшняя ситуация отличается от предыдущих подобных тем, что поступает много информации со всего мира о происходящем.

Мои студенты-выпускники сейчас находятся в России по программе. Моя группа, слава богу, в Петербурге, и только сегодня ночью они выезжают в Москву. Родители, конечно, много звонили мне сегодня, спрашивали, что происходит. Все волнуются, все на ушах — это понятно, они волнуются, когда дети далеко. Нас, к счастью, пронесло, но это все равно очень неприятно, потому что в следующем году нас спросят, стоит ли вообще отправлять детей в Россию.

Первое, что я сделал, когда услышал о случившемся, это позвонил по мобильному самым близким и отправил sms-сообщения. С тревогой никак не справляюсь: я просто нервничаю, пока не получу информацию, что все близкие живы и здоровы. Я думаю, что привыкнуть к страху перед терактами можно, потому что со временем появляется опыт. Когда ты постоянно в такой ситуации, притупляется боль и волнение. Я уже привык к этому в какой-то мере, потому что мы постоянно возим группы студентов в Россию, я уже 18 лет подряд организовываю такие поездки. С опытом просто пытаемся избежать таких моментов. Опыт, конечно, большой, но все равно каждый раз может что-то случиться. Мы стараемся оберегать наших студентов, но есть вещи, которые непредсказуемы.

Лучше настрой, когда думаешь, что с тобой и с твоими близкими никогда ничего плохого не случится. Потому что если начинаешь придумывать, накручивать себя, то от этого становится только хуже.

Я поговорил с детьми, которые сейчас в России. Они сказали, что никакой паники не было, что всех, конечно, все это очень взбудоражило, но порядок восстановился достаточно быстро. По-моему, как никогда оперативно сработали все службы, что радует. Мои студенты ведут себя без излишней паники, возвращаться раньше времени не собираются. Все идет по программе.

Мне известно, что один студент, который учится в Оксфорде, находится сейчас в Москве. Он был в метро во время случившегося, но на другой станции. На удивление, 20-летний мальчик очень спокойно отреагировал на происходящее. Никакой паники, мы тут волнуемся, а он нам говорит, что ну, бывает, и напоминает, что и в Лондоне были теракты в метро и автобусах.

Я, конечно, звонила домой узнать, как близкие. Мне писали оттуда и мои друзья из других стран, как все возмущены. Теперь весь мир соединен: у нас у всех есть друзья где-то, и реакция всегда на такие трагедии одинаковая — все сочувствуют, сопереживают и волнуются. Когда в Лондоне взрывали автобусы несколько лет назад, мы звонили своим друзьям. Такие теракты все переживают, это больше не трагедии Москвы, или Нью-Йорка, или Лондона, эти трагедии глобальны. Это совершенно ужасно. Я очень соболезную, что Москва снова оказалась под ударом такой жестокости. Я была в Нью-Йорке во время 9/11 и помогала добровольцем в госпитале. И помню, что в Нью-Йорке это казалось больше, чем трагедия. Я сейчас не в Москве, но думаю, что люди там чувствуют то же самое. Но говоря аналитически, события 11 сентября в Нью-Йорке и 29 марта в Москве, наверное, нельзя сравнивать напрямую, только в их психологическом значении, потому что неважно для мертвых, близких и горожан, какое количество погибших: 30 или 3000. Разница в том, что в Нью-Йорке это была первая подобная атака, а в Москве и в Европе теракты уже случались, были войны и т. д. И это само по себе является большой разницей: первая трагедия или повторяющаяся.

К тому же те, кто атаковал Москву, — выходцы из России (так сообщают СМИ), а те, кто взорвал World Trade Center, пересекли океан, прибыли из зарубежных стран. В Москве информация, что таксисты теперь взвинчивают цены, не сочувствуют пострадавшим... Но во всех странах есть те, кто использует трагедию с выгодой для себя. В Нью-Йорке, например, в основном было по-другому, хотя здесь выгоду получить — это даже основа конституции. В течение нескольких месяцев после теракта, наоборот, было ощущение сочувствия, помощи и единства. Опять же, потому что подобная трагедия была чем-то новым. Другой момент, который мне кажется, очень важным, — это ценность человеческой жизни граждан в Америке всегда была традиционно выше, чем в России (конечно, в США были рабы, у нас были крепостные крестьяне, но американцы не убивали миллионы в ГУЛАГе или не использовали своих солдат как пушечное мясо, чтобы остановить нацистов любой ценой). Поэтому возмущение 11 сентября здесь было вызвано не только столкновением с чем-то новым, но так как погибло много иностранцев в Международном торговом центре, это стало глобальной проблемой. То, что произошло сегодня, это страшнейшая трагедия в России, но она случается не впервые. Конечно же, весь мир сейчас соболезнует России, но я не уверена, что присутствует сильное удивление случившемуся. Например, один коллега спросил сегодня меня, были ли это «черные вдовы» из Северного Кавказа, как сообщили, или это правительство специально сделало, что закрутить гайки, как оно делало в 1999 году. Правда это или нет, но из-за прецедентов нашей истории в мире присутствует ощущение, что в России не всегда известно, кто виноват и кому выгодны трагедии...

Tatiana Vetrova-McRite Комментарий удален

Татьяна, а простые люди -- не полиция -- знали о том, что случилось в Москве? Говорили об этом?

Tatiana Vetrova-McRite Комментарий удален

Каждый, кто пишет о том, что ему жалко того кто погиб о чем думает? О тех кто погиб? О родственниках погибших? О себе?  Всем им жалко себя? Они все страдают? Или просто их охватывает ужас?

Яков, наверное у всех по-разному. Но, мне кажется, что и тут тоже срабатывает перенос -- сегодня случилось с соседом, а могло случиться и со мной, и с моим ребенком. 

Наверное как-то так. Вы сами после терактов чего боитесь? 

Вера, я не боюсь. Мне может быть больно за себя, если погибнет близкий человек. Я буду переживать и жалеть себя, потому что потерял близкого человека, думая о том, что он еще многое в жизне мог сделать и мало, что видел.

Многие члены моей семьи живут в Израиле, и сам я туда часто езжу. Родственников пожилых, вроде моей мамы, может быть, еще можно так краткосрочно напугать, а детей уже нет. Наблюдать издалека гораздо страшнее, чем находиться внутри. В этот раз была парадоксальная ситуация: находясь в Израиле, я звонил близким людям в Москву и спрашивал, как они. Обычно происходит ровно наоборот. Окончательно привыкнуть к терактам, наверное, нельзя, поскольку это вопрос жизни и смерти. Но, с другой стороны, уже нет той остроты и паники, которая была, скажем, в 1995 году, когда взрывались автобусы и торговые центры. Поначалу народ паниковал страшно, вечером пятницы-субботы на улицах было пусто. Но достаточно быстро вырабатывается привычка жить под угрозой, часто воевать, видеть вокруг себя вооруженных людей. Наши старшие дети отслужили там в армии, они служили в том числе и во время военных действий, а не просто террористических атак. Но, конечно, я равно переживаю, мы моментально перезваниваемся с близкими людьми, пишем эсэмэски. Специальных мер предосторожности у них нет. Может быть, это и плохо, но их нет. Собственно, основная цель террора — не убить. Ну, 30 или 50 человек, как это ни богохульственно звучит, — это же не серьезный ущерб для страны. Я говорю как про Израиль, так и про Россию. Основная цель — напугать. Так вот, напугать не получается, по крайней мере в Израиле.