Кирилл Серебренников и Теодор Курентзис дали Requiem

В МХТ имени Чехова состоялся симфонический перформанс Requiem, который готовили полгода. Создатели задумывали разговор о войне, который отличался бы от патетической риторики парадов и правительственных концертов. Участники проекта «Сноб» оценили премьеру

+T -
Поделиться:

Серебренников считает, что «Реквием» — это и есть современный языкразговора о войне. Курентзис же отмечает, что в таком форматесфальшивить проще, чем где-либо, и в этом была главная опасность.

Для этой постановки Кирилл Серебренников специально заказал Алексею Сюмаку реквием, а Теодор Курентзис поставил его. Представление состояло из музыкальных фрагментов и монологов, которые занятые в постановке артисты (Ханна Шигулла, Мюриель Майетт, Даниель Ольбрыхский, Анкеле (Яков) Альперин, Мин Танака, Алла Демидова и Олег Табаков) произносили на родном языке. А также сценок, разыгранных молодыми актерами МХТ имени Чехова при участии Владимира Епифанцева.

Авторы проекта понимают смысл постановки по-разному: для Курентзиса это было «панихидой по цивилизации», а для Серебренникова более частной историей, связанной с судьбами конкретных жертв Второй мировой.

У членов клуба «Сноб» спектакль не оставил впечатления единого целого. «Музыка отдельно, текст отдельно», — резюмировал Константин Апрелев. Музыкальная и текстовая составляющие Requiem были так или иначе понятны всем, а вот символический видеоряд и световые инсталляции вызвали массу вопросов.

Подробнее

В течение всего действия поднимался и опускался полупрозрачный занавес, на который пускали перевод текстов и за которым актеры разыгрывали сцены сражения при помощи светящихся люминесцентных ламп. С потолка свисали экраны, на которых крутились имена. Что это были за имена, не понял никто.

Мнения о Requiem разделились. Все сошлись лишь в оценке монолога Олега Табакова: «Это позор!» Актера обвинили в чрезмерной пафосности и надуманности. В остальном же каждый зритель увидел в проекте свои недостатки и достоинства. «После смерти Шнитке композитор в этом жанре должен быть с большими амбициями. Музыка меня разочаровала. Она была более чем фоном. Она тянула на главного действующего героя и не вытянула», — сказал Александр Липницкий. «Музыка меня измучила», — сообщил Апрелев. «Музыка талантливейшая, гениальная», — возражала Елена Яцура. Именно на музыкальных моментах многие покидали зал.

Самой трудной для восприятия стала ария Натальи Пшеничниковой, посвященная блокадному Ленинграду. Она напоминала вымученный придушенный крик. Все решили, что это импровизация. Но позже Курентзис рассказал, что в партитуре Requiem были зафиксированы мельчайшие детали, вплоть до постукивания по мундштуку духовых.

Монологи тоже вызвали противоречивую оценку. Кирилл Березов счел, что если бы их не было, было бы лучше: «Я бы с большим удовольствием порезал все это на части, сел и отдельно все послушал». Яркое выступление Даниеля Ольбрыхского (актер высказался по поводу катынской трагедии и призвал к единению польского и русского народов) Максим Кронгауз назвал «прекрасным, очень эмоциональным», а некоторые — «слишком конъюнктурным».

Спектакль закончился тем, что актеры уже все вместе вышли на сцену и по очереди сказали: «Вечная память». На этих словах весь зал встал. Некоторые зрители увидели в этом находку режиссера, заставившего публику аплодировать стоя. А остальные восприняли это как абсолютно спонтанный естественный порыв.

Кирилл Серебренников

   Это не спектакль. Это разговор о войне, какого еще не было. У меня не было задачи, чтобы это было единым действом. Это акция, перформанс, который состоит из разных частей, из разных звуков, интонаций, голосов, тем и прочего. В голове у зрителя они смешиваются в единый сюжет. И если человек способен это воспринять, весь этот объем информации, то в голове у него сложится определенный пазл. Я слышал претензии к видеоряду и к сценкам — дескать, какое это имеет отношение к войне? Но я считаю, что все было сделано художественно и тонко. Смыслы, слои, которые мы использовали, имеют прямые коннотации. Другое дело, что, может быть, они не столь привычны, потому что весь зрительный ряд о войне у нас уже сформировался, все картинки нам понятны. А мы попытались выразить ее через другие образы, пытались говорить о войне современным понятным языком. Может быть, что-то получилось, что-то нет. Я не знаю всех людей в зале, но те, кого я знаю, поняли, почувствовали. Мне звонит Алла Борисовна Покровская и говорит, что она плачет два часа и у нее комок в горле. Кто-то из ветеранов, побывавших на Requiem, сказал: слава богу, не было фанфар и гвоздик, слава богу, кто-то наконец сказал просто о том, что важно, чисто от души. Это самое приятное. Я очень доволен.

Что перформанс был слишком долгим — я с этим согласен. Наверное, надо было что-то отрезать. Но что? Артистов, которые приехали только для того, чтобы сказать важные слова? Что я мог им сказать: вот этого слова не произносите? И главное, зачем? Для того чтобы было комфортно сидеть в зале? Это смешно. Это же не спектакль, который будет потом идти в репертуаре. Это акция, один раз. И вообще, мысль моя была очень простая: Requiem — это месса, это вещь, связанная с внутренним духовным процессом, с внутренней духовной или душевной работой. Люди сюда пришли не развлекаться, а работать. Requiem требует паузы, работы, работы мысли и работы чувств. Бывает так, что люди в церкви стоят литургию, их корежит, мучит, они не могут; а у кого-то — катарсические слезы, они встают и плачут. Все индивидуально.

Что касается претензии, что Requiem вышел под грифом администрации президента РФ… Меня все время спрашивают: «Вы на работе у правительства? Вам платит правительство?» А у меня встречный вопрос: «Что вы о нем все время говорите?» Я о своем ЖЭКе каждый день не разговариваю. А и ЖЭК, и правительство — люди, которые должны нам всем помогать, чтобы происходило что-то хорошее. Это менеджеры, которых мы наняли. Мы пришли в администрацию президента и сказали: есть такой проект, можете помочь? Они сказали: можем. И выделили средства, которые позволили этому проекту состояться. Но, помимо администрации президента, нам помогло много других прекрасных людей, которые тоже давали деньги.

Вообще, я думаю, что обратная сторона рабства — бесконечно бороться с правительством, говорить: «Мы ненавидим правительство». Ребята, делайте тогда что-нибудь! Не надо находиться в этой бесконечной истерике. Так достали эти разговоры про то, что мы делаем фестиваль «под эгидой администрации президента». Да, и что? А что такое «эгида администрации»? Это люди, которые взяты на работу мной как налогоплательщиком, для того чтобы они правильно распределяли деньги. Вот в случае фестиваля «Территория» или в случае с Requiem они их правильно распределили. А когда они распределяют деньги на вооружение, на преследование невинных людей или притеснение инакомыслящих на Триумфальной площади, я выйду и буду с ними конфликтовать и ругаться. Вот и все.

   

Эту реплику поддерживают: Ольга Дмитриева
Теодор Курентзис

   Это очень сложная музыка, и малейший вздох и всхлип певицы был зафиксирован в нотах. Кроме одного куска, когда была импровизация. Я даже специально расставлял такты. И когда люди стали уходить, я чувствовал себя прекрасно. Значит, задело — и мы все правильно сделали.

Я не изображал гинеколога. На сцене было темно, и поэтому пришлось надеть белые перчатки, чтобы все видели. Даже в светлом помещении трудно следить за руками, а в некоторых частях прописано до 28 голосов.

Не стоит думать, что в такой сложной музыке не так уж важно, все ли попали в такт, все ли ноты прозвучали так, как написано в партитуре. Это очень важно. Но мы специально заставили Юлию Корпачеву петь немного фальшиво. Это устраняло эмоциональную фальшь, создавая иллюзию уличного пения.

Среди актеров я бы выделил Мина Танаку и Аллу Демидову, как самых близких духу этой музыки. Алла смогла в своем монологе ухватить музыкальный стиль произведения. У другого это могло бы получиться вульгарно, а у нее нет, поскольку очень большой объем личности. Там есть вертикаль. В остальном мало что могу сказать: мне было сложно следить за видео, поскольку партитура забирала все внимание. Из того, что успел рассмотреть, понравились фрагменты с деревьями и девочками, как у Дерека Джармена в «Военном реквиеме». Это было хорошо. Но даже в паузах я не смотрел на экран — пил воду.

Не знаю, как это будет смотреться на телеэкране, и, вероятно, сам смотреть не буду — буду в Германии. Мне сложно сказать, как воспримет этот синтетический проект широкая аудитория. Каждый услышит свое. Для кого-то музыка останется шумовым эффектом, а все внимание будет на читающих актерах, а кто-то услышит в музыке красоту.

Как я уже говорил, Алексей Сюмак — один из лучших наших композиторов. И его обращение к разным стилям не имеет ничего общего с постмодернизмом. Я ненавижу постмодернизм. Сюмак пишет музыку очень искренне, бросая вызов не только массовому вкусу, но и идеологической зашоренности наших композиторов. Он пишет с романтическим ощущением, что музыка еще не кончилась. Requiem — это очень опасная история. Представьте себе, что вы идете на похороны. И вы готовитесь сказать самое важное, вы хотите сказать правду. На самом деле в этот самый момент, когда все хотят сказать правду, начинается вранье. А у нас ответственность больше стократ, потому что Requiem Алексея Сюмака — не про Вторую мировую войну, он про боль вообще, про гибель цивилизации. Он не про проигравших и выигравших, он про ужас и бессмысленность насилия, про уважение к жизни. При этом у нас нет времени на долгое высказывание: мы показываем Requiem всего один день.

И при всех опасениях, что наш Requiem вольется во всеобщий победный хор, я не жалею, что ввязался в этот проект. Я, например, ненавижу, когда под Новый год все кричат, жгут петарды и так далее. Но тот факт, что злые люди отмечают Новый год, не означает, что добрые не должны этого делать. Про войну можно говорить по-разному. И совершенно необязательно этот язык должен удовлетворять народному вкусу. Есть ведь и авторский вкус. Мне не очень близка идея католической секвенции, потому что наши композиторы не ходят по улицам и не повторяют про себя: Confutatis maledictis, Flammes acribus addictis: Voca me cum benedictis… Мы о смерти говорим. И если уж говорить на эту тему, может, лучше взять молитву оптинских старцев. Поэтому мы в либретто использовали подлинные тексты 30–40-х годов, поэтому пригласили знаменитых актеров прочесть свои исповедальные тексты.   

Комментировать Всего 12 комментариев

Алла Сигалова Комментарий удален

Это очень сложная музыка, и малейший вздох и всхлип певицы был зафиксирован в нотах. Кроме одного куска, когда была импровизация. Я даже специально расставлял такты. И когда люди стали уходить, я чувствовал себя прекрасно. Значит, задело — и мы все правильно сделали.

Я не изображал гинеколога. На сцене было темно, и поэтому пришлось надеть белые перчатки, чтобы все видели. Даже в светлом помещении трудно следить за руками, а в некоторых частях прописано до 28 голосов.

Не стоит думать, что в такой сложной музыке не так уж важно, все ли попали в такт, все ли ноты прозвучали так, как написано в партитуре. Это очень важно. Но мы специально заставили Юлию Корпачеву петь немного фальшиво. Это устраняло эмоциональную фальшь, создавая иллюзию уличного пения.

Среди актеров я бы выделил Мина Танаку и Аллу Демидову, как самых близких духу этой музыки. Алла смогла в своем монологе ухватить музыкальный стиль произведения. У другого это могло бы получиться вульгарно, а у нее нет, поскольку очень большой объем личности. Там есть вертикаль. В остальном мало что могу сказать: мне было сложно следить за видео, поскольку партитура забирала все внимание. Из того, что успел рассмотреть, понравились фрагменты с деревьями и девочками, как у Дерека Джармена в «Военном реквиеме». Это было хорошо. Но даже в паузах я не смотрел на экран — пил воду.

Читать дальше

Не знаю, как это будет смотреться на телеэкране, и, вероятно, сам смотреть не буду — буду в Германии. Мне сложно сказать, как воспримет этот синтетический проект широкая аудитория. Каждый услышит свое. Для кого-то музыка останется шумовым эффектом, а все внимание будет на читающих актерах, а кто-то услышит в музыке красоту.

Как я уже говорил, Алексей Сюмак — один из лучших наших композиторов. И его обращение к разным стилям не имеет ничего общего с постмодернизмом. Я ненавижу постмодернизм. Сюмак пишет музыку очень искренне, бросая вызов не только массовому вкусу, но и идеологической зашоренности наших композиторов. Он пишет с романтическим ощущением, что музыка еще не кончилась. Requiem — это очень опасная история. Представьте себе, что вы идете на похороны. И вы готовитесь сказать самое важное, вы хотите сказать правду. На самом деле в этот самый момент, когда все хотят сказать правду, начинается вранье. А у нас ответственность больше стократ, потому что Requiem Алексея Сюмака — не про Вторую мировую войну, он про боль вообще, про гибель цивилизации. Он не про проигравших и выигравших, он про ужас и бессмысленность насилия, про уважение к жизни. При этом у нас нет времени на долгое высказывание: мы показываем Requiem всего один день.

И при всех опасениях, что наш Requiem вольется во всеобщий победный хор, я не жалею, что ввязался в этот проект. Я, например, ненавижу, когда под Новый год все кричат, жгут петарды и так далее. Но тот факт, что злые люди отмечают Новый год, не означает, что добрые не должны этого делать. Про войну можно говорить по-разному. И совершенно необязательно этот язык должен удовлетворять народному вкусу. Есть ведь и авторский вкус. Мне не очень близка идея католической секвенции, потому что наши композиторы не ходят по улицам и не повторяют про себя: Confutatis maledictis, Flammes acribus addictis: Voca me cum benedictis… Мы о смерти говорим. И если уж говорить на эту тему, может, лучше взять молитву оптинских старцев. Поэтому мы в либретто использовали подлинные тексты 30–40-х годов, поэтому пригласили знаменитых актеров прочесть свои исповедальные тексты.

Свернуть

Владимир Паперный Комментарий удален

Конечно, хорошо, что была предпринята такая грандиозная попытка сделать что-то неординарное и одновременно героическое, адекватное тому событию, которое произошло 65–70 лет назад. Какие-то отдельные фрагменты этой постановки не могли не вызывать слез. В частности, монолог Ханны Шигуллы и замечательное чтение Аллы Демидовой на меня произвели сильное впечатление. И восхитительная работа дирижера. И отдельное пение. И в то же время какие-то части очень мне напоминали наше советское детство, с помпой, дружным вставанием, как при пении гимна, с задушевными интонациями — я имею в виду монолог Олега Табакова и цитирование в тысячный-стопятидесятитысячный раз дневника ленинградской девочки. Это была самая банальная часть всей постановки.

А в целом я не мог избавиться от впечатления (особенно благодаря визуальному ряду, убеждающему в очередной раз, что Россия не имеет визуальной культуры вообще), что вся постановка откровенно постмодернистская. И это, если хотите, упрек режиссеру. Он, пытаясь быть современным, сделал вещь 20-летней свежести. У всех этих люминесцентных ламп и бегущих строк есть авторы в изобразительном искусстве, которые с этим материалом работали десятки лет назад. Поэтому любительские попытки переосмысливания творчества, скажем, Флавина, Хользер или Виолы страшно снижали пафос действия (в данном случае я использую слово «пафос» в его первоначальном, заданном Аристотелем значении). Пафос надо было держать и удерживать на соответствующем уровне. А постоянное поднимание и опускание рамки, которая должна была отбивать некий такт, люди с лампочками, свет в глаза на самом деле просто мешали смотреть и слушать. И белые перчатки фокусника на дирижере вызывали совсем другие мысли, чем, может быть, задуманные режиссером.

В общем, смешанные чувства. Такие же смешанные, как и сама постановка.

Как действо мне все очень понравилось. И отличная постановка, все очень здорово. Понравился, конечно, монолог Альперина, он был очень в стиле Эфраима Севелы, художественный. Но мне лично было немного тяжело воспринимать такую  форму художественно-литературной композиции. С одной стороны, мы ее давно знали, а с другой — в ней есть такие жесткие современные формы, которые, в принципе, уже на грани перформанса. Особенно порадовал, конечно, экстремальный вокалист. В целом все это чем-то немного напоминало фильм Питера Гринуэя «Чемоданы Тульса Люпера». Хотя сентиментальные монологи, которые отлично бы воспринимались в формате советской литературно-художественной композиции, конечно, немножко затягивали это действо.

Сумбурно. Мне не хватало когерентности в этом действе. Мне казалось, что «мульти» иногда превращалось в «анти». Именно из-за отсутствия трагедии и каких-то правильных связей. И тем не менее очень сильное впечатление произвели отдельные личности, которые были в этом спектакле, если это можно назвать спектаклем. Меня поразил мой любимый актер Даниэль Ольбрыхский, очень эмоциональный, и даже не по-актерски, а просто по-человечески. Очень приятно было его слышать, его русский всегда производит впечатление. И когда он подпускал Высоцкого, это было тоже очень приятно. И очень понравился неизвестный мне Яков Альперин. Я с удовольствием слушал почти родной идиш. Пожалуй, это мои самые яркие впечатления от увиденного.

Если честно, то меня это тронуло. И я не жалею, что я, травмированный в результате майских праздников, все это внимательно отслушал, отсмотрел. Но все-таки, как журналист, выскажу ряд претензий. Боюсь, что после смерти Шнитке в  этом жанре композитор должен быть с большими амбициями. Музыка меня разочаровала. Она была более чем фоном. Она тянула на главного действующего героя и, с моей точки зрения, не вытянула. И, несмотря на замечательную работу оркестра, хора и дирижера, вот именно эта часть вызвала у меня некоторое разочарование. Но это проблема композитора. Видеоряд, честно говоря, тоже разочаровал. У нас вообще проблема с видеорядом, с видеохудожниками, с телевидением — видеоряд нулевой, по большому счету. Значит, что остается? Тема и актеры. Сама тема и актеры были безупречны.

Мне было очень интересно. Трудно где-то воспринимать, но все равно интересно. Я смотрел наклонившись вперед, а не откинувшись назад. Не все, кажется, получилось в постановке, но в целом все равно хорошо.

Владимир Паперный Комментарий удален

Это не спектакль. Это разговор о войне, какого еще не было. У меня не было задачи, чтобы это было единым действом. Это акция, перформанс, который состоит из разных частей, из разных звуков, интонаций, голосов, тем и прочего. В голове у зрителя они смешиваются в единый сюжет. И если человек способен это воспринять, весь этот объем информации, то в голове у него сложится определенный пазл. Я слышал претензии к видеоряду и к сценкам — дескать, какое это имеет отношение к войне? Но я считаю, что все было сделано художественно и тонко. Смыслы, слои, которые мы использовали, имеют прямые коннотации. Другое дело, что, может быть, они не столь привычны, потому что весь зрительный ряд о войне у нас уже сформировался, все картинки нам понятны. А мы попытались выразить ее через другие образы, пытались говорить о войне современным понятным языком. Может быть, что-то получилось, что-то нет. Я не знаю всех людей в зале, но те, кого я знаю, поняли, почувствовали. Мне звонит Алла Борисовна Покровская и говорит, что она плачет два часа и у нее комок в горле. Кто-то из ветеранов, побывавших на Requiem, сказал: слава богу, не было фанфар и гвоздик, слава богу, кто-то наконец сказал просто о том, что важно, чисто от души. Это самое приятное. Я очень доволен.

Читать дальше

Что перформанс был слишком долгим — я с этим согласен. Наверное, надо было что-то отрезать. Но что? Артистов, которые приехали только для того, чтобы сказать важные слова? Что я мог им сказать: вот этого слова не произносите? И главное, зачем? Для того чтобы было комфортно сидеть в зале? Это смешно. Это же не спектакль, который будет потом идти в репертуаре. Это акция, один раз. И вообще, мысль моя была очень простая: Requiem — это месса, это вещь, связанная с внутренним духовным процессом, с внутренней духовной или душевной работой. Люди сюда пришли не развлекаться, а работать. Requiem требует паузы, работы, работы мысли и работы чувств. Бывает так, что люди в церкви стоят литургию, их корежит, мучит, они не могут; а у кого-то — катарсические слезы, они встают и плачут. Все индивидуально.

Что касается претензии, что Requiem вышел под грифом администрации президента РФ… Меня все время спрашивают: «Вы на работе у правительства? Вам платит правительство?» А у меня встречный вопрос: «Что вы о нем все время говорите?» Я о своем ЖЭКе каждый день не разговариваю. А и ЖЭК, и правительство — люди, которые должны нам всем помогать, чтобы происходило что-то хорошее. Это менеджеры, которых мы наняли. Мы пришли в администрацию президента и сказали: есть такой проект, можете помочь? Они сказали: можем. И выделили средства, которые позволили этому проекту состояться. Но, помимо администрации президента, нам помогло много других прекрасных людей, которые тоже давали деньги.

Вообще, я думаю, что обратная сторона рабства — бесконечно бороться с правительством, говорить: «Мы ненавидим правительство». Ребята, делайте тогда что-нибудь! Не надо находиться в этой бесконечной истерике. Так достали эти разговоры про то, что мы делаем фестиваль «под эгидой администрации президента». Да, и что? А что такое «эгида администрации»? Это люди, которые взяты на работу мной как налогоплательщиком, для того чтобы они правильно распределяли деньги. Вот в случае фестиваля «Территория» или в случае с Requiem они их правильно распределили. А когда они распределяют деньги на вооружение, на преследование невинных людей или притеснение инакомыслящих на Триумфальной площади, я выйду и буду с ними конфликтовать и ругаться. Вот и все.

Свернуть

Эту реплику поддерживают: Ольга Дмитриева

Надо начинать с того, что вообще все это было замечательно. И сердце дрогнуло. Просто мне кажется, что это было чуть-чуть длинно. Мне даже стыдно про это говорить, но это так. И мне кажется, что сильней всего, если мы говорим о текстах, были те моменты, когда люди не играли. Вот, например, Ханна Шигулла, которая прочла свой текст. Или она такая актриса выдающаяся, что мы не видим, как она играет, или она просто говорила это как человек и очень про себя. Вообще, интересно, что были такие разные люди, интересно было то, как говорил японец, или то, как говорил чудесный израильский актер. Очень интересным был Даниэль Ольбрыхский. Но тон всему этому для меня задала Ханна Шигулла с ее текстом, который был и очень трогательным, и очень сложным. Может быть, это было правильно — начинать именно с текста о Германии.

Мне кажется, очень изобретательно многое сделали. Чувствуется, что это сделано — я имею в виду и композитора, и дирижера, и режиссера — людьми, которые очень хорошо понимают постмодернизм, знают историю второй половины ХХ века, понимают историю авангардного искусства, знают Йозефа Бойса, вообще знают очень много. Потому что они взяли сливки из авангардного перформанса на довольно сложную тему.

Я не знаю, как это будет дальше восприниматься публикой, но тема сама все покрывает. Даже то, что будет трудно восприниматься зрителями, покроет тема. Мне кажется, что это очень правильно, что о войне сказано было так толерантно, так по-разному на разных языках и на очень современном языке. Иногда нам кажется, что о войне нужно говорить только с военными маршами, а на самом деле о войне нужно говорить на любом возможном языке.

Иногда для проекта вредно, когда слишком много денег. Так получилось с музеем Getty в Лос-Анджелесе. У архитектора был практически неограниченный бюджет, они переделывали проект миллион раз, в результате получилось неинтересно. Здесь, по-моему, та же самая проблема. «А давайте еще две знаменитости привезем». «А давайте повесим 15 бегущих строк». «А давайте теперь еще, чтоб там что-то ездило и светилось». Такое впечатление, что у авторов не возникал вопрос, зачем столько наворачивать средств. Я думаю, что, когда человеку есть что сказать, ему не нужно такое количество приемов, ему нужны простые какие-то, нормальные человеческие средства.  А когда говорят, что у нас бюджет еще есть, давайте вот это, вот это, вот это... Как сказал Обама, это все равно что губной помадой мазать свинью — и на это очень обиделась Сара Пэйлин, которая подумала, что он это про нее высказался.

Солидарен с комментарием! Из-за перегруженности визуальными было трудно порой понять и ощутить их ценность.

Есть такие темы, которые всегда на всех действуют. Если автор говорит, что плохо, когда дети болеют и умирают, все будут переживать по этому поводу. Или, например, сказать, что война — это очень плохо, или болезнь и смерть — очень плохо. Какие-то такие есть вечные темы, с которыми нельзя не согласиться, но к искусству они прямого отношения не имеют. В «Реквиеме» было несколько таких вещей. Когда говорят: «Вечная память» — и все автоматически встают. Это уже прием не искусства, а понятная человеческая ситуация. Были хорошие монологи, например, мне очень понравился монолог немецкой актрисы Ханны Шигуллы, она хорошо сыграла. Они были все личные. По-моему, был неубедителен Ольбрыхский, это было так переигранно, он говорил, безусловно, искренне, но, может быть, актеру нельзя говорить то, что он на самом деле думает, это закон профессии, потому что там был такой пафос наворочен…Прекрасный израильский актер, я не знаю, он свой текст говорил или чей-то, он очень хорошо говорил, мне он очень понравился. Речь Сталина на разных языках меня не покоробила, потому что для меня это все прозвучало как антипатриотический спектакль. Когда «умрем за нашу Родину» звучит на всех языках — и тут до тебя доходит, что Родина-то у всех разная… Это такой эпизод, который снимает, уничтожает идею патриотизма, в этом смысле он как раз мне понравился. К сожалению, я в Москве бываю два раза в год, и вот когда я сейчас приезжаю и вижу гигантские плакаты Победы, совершенно сталинские по стилю, по цвету, по лозунгам, я уже не могу воспринимать этот спектакль вне этого контекста. Я не знаю, был ли это заказ или вопль души, но это, конечно, воспринимается именно в контексте... И я эти плакаты фотографирую, а потом смотришь, всегда в кадр попадает надпись «Швейцарские часы» или «Лучшее средство от пота», а вокруг плакаты Победы. Наложение капитализма на коммунизм, оно все время возникает. И здесь то же самое. Пафос и Ольбрыхского, и Табакова, он отбрасывает, безусловно, нас туда, в войну, но на это еще наворочен модернизм, причем все эти приемы авангардные, видео, бегущие строки, это уже было. Как эта реклама часов, она тоже вторичный капитализм, накладываемый на вторичный коммунизм, который тоже такая игра.Что же касается самой музыки, то есть, например, Седьмая симфония Шостаковича. Хотя ее потом приписали войне, написана она, по-моему, еще до войны. Так что это была попытка объяснить авангардную для тех времен музыку тем, что это про войну, поэтому могут быть музыкальные диссонансы. Это выдающаяся музыка, конечно.У моего отца был брат-близнец, который погиб на войне, и для бабушки и дедушки это была травма, которая оставалась всегда. Более того, они оба получили известие о том, что он погиб, и оба несколько лет скрывали от другого, потому что считали, что другой этого известия о гибели не переживет. Но оба знали. И я помню себя в раннем детстве, в девять-десять лет, когда по радио пели военные песни, то для бабушки и дедушки это были необыкновенно эмоциональные вещи, бабушка начинала подпевать «соловьи, не будите солдат»… Когда я сейчас их слышу, то это уже обычно какой-то ремикс. Но, наверное, если оригинальные записи послушать, то я бы вспомнил, что эта музыка значила для моих бабушки и дедушки.

Моя мечта сбылась. Я хотел увидеть Ханну Шигулу – и я увидел ее. Изумительно красивая тетка. Чистое удовольствие без изъяна. Было еще одно прекрасное впечатление – девушка, которая пищала и визжала, И когда при этом еще накладывался звук, было действительно очень красиво. Я очень люблю Саинхо Намчылак. Я с ней дружил и знаю, что так вот плакать – это высший пилотаж. И это какая-то изумительная музыкальная партия.Вообще мне очень понравился дирижер. Когда я ничего не понимал, я смотрел на его руки в белых перчатках, и смотреть было интересно. Так что Курентзис был прекрасен. 

Я не очень понял визуальный ряд, потому что он скорее уводил, чем объяснял. Непонятно, почему скорбь по убиенным в Великой войне иллюстрирует мальчик в белых трусах, который сидит на стуле в заброшенном особняке. Наверное, это мои проблемы и надо работать над собой. Иногда было ощущение, что я не очень понимаю жанр и мне сложно реагировать. Это как красивые ботинки, которые жмут. Вопрос: хорошие ли это ботинки? Нет ответа. Потому что они одновременно и красивые, и жмут. Выбирай любое из качеств.