Труд во время чумы

Москва утонула в дыму пожаров. В московской редакции «Сноба» объявлено чрезвычайное положение, сайт перешел в режим дежурных обновлений. Как только в городе снова появится кислород, мы вернемся к нормальной жизни и будем обновляться с прежней регулярностью. А пока участники проекта рассказали нам, в каких экстремальных условиях им доводилось работать.

+T -
Поделиться:

Джулиан Лоуэнфелд рассказывает, как переводил Пушкина во время урагана на Таити, Петр Резников — о том, как школьником работал в колхозе, Андрей Шмаров вспоминает московский август 1972, который был такой же как нынешний, а Антон Носик считает, что настоящий жесткий экстрим — это то, что сейчас происходит в Москве

Подробнее

Еще совсем недавно фраза «работа в сложных обстоятельствах» могла означать все что угодно, но только не офисные будни в Москве. Теперь ситуация выглядит по-другому. Город утонул в смоге, он изнывает от жары. Людям нечем дышать, спасая себя от дыма, они бегут из Москвы. Москвичей — участников проекта в городе практически не осталось.

В редакции «Сноба» объявлено чрезвычайное положение, а сайт перешел в режим дежурных обновлений. Как только в городе снова появится кислород, мы вернемся к нормальной жизни и будем обновляться с прежней регулярностью. А пока участники проекта рассказали нам, в каких экстремальных условиях им доводилось работать.

Джулиан Лоуэнфелд

   Когда я переводил «Маленькие трагедии» Пушкина, мне было очень плохо на душе: только что закончился несчастный роман, у меня было состояние смертельной влюбленности и смертельной грусти. И я решил, что надо валить из Нью-Йорка... Я открыл атлас и ткнул наугад, как это обычно делаю в таких случаях. Попал в Таити. Сейчас я думаю, слава богу, что это был не Пакистан. Я достал билет, который на удивление был совсем не дорогой, сел на самолет и через 13 часов был на Таити.

Приехал, вижу — красота. Завтра, думаю, найду чан и буду, как Диоген, медитировать, и с этими мыслями пошел в гостиницу ночевать. А ночью разразился такой страшный ураган, что невозможно себе представить. Не было воды, электричества. Стены гостиницы тряслись. Был чудовищный ветер, и в этот момент в моей голове забились строчки: «Вьюга злится, вьюга плачет». Пушкин всегда со мной, выходить на улицу было нельзя пять дней, я сел и за эти пять дней перевел «Маленькие трагедии». И невозможно поверить, но обстановка только помогала. И даже сейчас, когда мне нужно вдохновение или особое состояние, я закрываю глаза и вспоминаю тот ураган.

Я сейчас по работе в Москве, и это тоже экстремальные условия. Но это совсем другое: на Таити была стихия, а здесь, на мой взгляд, равнодушие чиновников.

Эту реплику поддерживают: Александра Штаерт, Екатерина Гувакова
Петр Резников

   Самый экстремальный опыт работы, если это можно так назвать, у меня был в колхозе. В советское время в школе не переводили в следующий класс, пока ты не отработал в колхозе. Это называлось «пятая четверть»: если ты не съездил в колхоз, кажется, на месяц, то нельзя было вернуться в школу. Это было сделано с тем, чтобы мы помогали нашему сельскому хозяйству — убирать, косить, пропалывать, собирать арбузы и так далее.

Я жил в Ленинском районе Ростова-на-Дону, и все школы района вывозили в определенный совхоз или колхоз. Спали мы на железных кроватях в бараках, которые, как я понимаю, не сильно отличались от тюремных. В 4 утра подъем, затем завтрак и зарядка, а в 6.10 мы уже были на полях.

У каждого была суточная норма, которую нужно было выполнить: например, прополоть грядку длиной в километр. И вот в палящую жару под 40 градусов мальчики и девочки ползли через поле и выдирали сорняки. Нужно было до часу дня пройти километр на коленях: после этого времени солнце становилось невыносимым, поэтому и мы начинали работать так рано. Обычно ползли по грядке сначала в одну сторону, а потом, когда шли назад, помогали девчонкам, которые уже не могли ничего делать. И пока класс не выполнил определенную норму, нельзя было уйти с поля. В таком ключе мы работали месяц, помогая нашему сельскому хозяйству.

За работу нам начислялись какие-то копейки, но в конечном итоге после месячного труда всегда получалось, что мы еще и должны что-то колхозу, потому что мы проедали больше, чем зарабатывали. Очень комично: рабский труд, а в итоге мы еще и что-то им потом были должны. Еда была минимальная, но с нас драли так, как будто мы питались в роскошном ресторане, а за работу начисляли, кажется, по 60 копеек за грядку.

Вечером после трудового дня была или драка с местными колхозниками или культурная программа: футбол, дискотека под магнитофон, бормотуха «Вермут» из соседнего ларька — единственного магазина в колхозе.

И так три года: седьмой, восьмой и девятый классы. Не поехать было невозможно. Спасались только те, у кого была какая-нибудь справка, но таких были единицы.

Из позитивного: это нас всех объединяло, и после таких поездок мы знали весь район, всех своих ровесников из всех местных школ. Было очень весело, но это были очень тяжелые условия, почти каторжный труд. Это, конечно, серьезное испытание для ребенка.

Андрей Шмаров

   Нынешняя жара — не первая в моей долгой жизни. В 1972 году был такой же задымленный жаркий август, и я как раз сдавал экзамены в МГУ. Помнится, сочинение мы писали в 1-м гуманитарном корпусе, в спортзале. Помещение просторное, солнечное и тогда прокаленное настолько, что писать было физически невозможно: пот капал с носа на лист бумаги, и чернила расплывались. В результате сочинение я написал херовое, но в университет все же поступил.

Другая история — командировка в город Мары, это на юге Туркмении. Мары — полная жопа: раскаленная пустыня, танковый полигон, пыль и песок, а гостиница без кондиционера. Мочил полотенце, вешал и направлял вентилятор — получался охлаждающий эффект. Примерно так же охлаждали портвейн «Сахра». Утолять жажду было тоже нечем: ни вина, ни минералки, только липкий «Тархун» фиолетового цвета. Приходилось не пить вовсе...

Антон Носик

   То, что одному человеку может показаться экстримом, другой, скорее всего, воспримет как банальнейшую прозу жизни... Я смотрю сейчас в окно и не вижу дома напротив: вторую неделю в моей квартире стоит запах гари, а в новостях рассказывают о новых пожарах и температурных рекордах, которым синоптики не предвидят конца. Быть может, в иных обстоятельствах я счел бы «экстремальными» свои путешествия по бомбейским трущобам, военные сборы в лесу под Тверью, три недели, проведенные в Израиле под иракскими ракетными обстрелами во время войны в Персидском заливе, или, на худой конец, стажировку в хирургическом блоке районной больницы во Владимирской области в 1988 году. Но я гляжу в окно, туда, где раньше была Москва, — и вот он, настоящий, жесткий экстрим с доставкой к месту жительства.

Эту реплику поддерживают: Екатерина Гувакова
Комментировать Всего 48 комментариев

Когда я переводил «Маленькие трагедии» Пушкина, мне было очень плохо на душе: только что закончился несчастный роман, у меня было состояние смертельной влюбленности и смертельной грусти. И я решил, что надо валить из Нью-Йорка... Я открыл атлас и ткнул наугад, как это обычно делаю в таких случаях. Попал в Таити. Сейчас я думаю, слава богу, что это был не Пакистан. Я достал билет, который на удивление был совсем не дорогой, сел на самолет и через 13 часов был на Таити.

Приехал, вижу — красота. Завтра, думаю, найду чан и буду, как Диоген, медитировать, и с этими мыслями пошел в гостиницу ночевать. А ночью разразился такой страшный ураган, что невозможно себе представить. Не было воды, электричества. Стены гостиницы тряслись. Был чудовищный ветер, и в этот момент в моей голове забились строчки: «Вьюга злится, вьюга плачет». Пушкин всегда со мной, выходить на улицу было нельзя пять дней, я сел и за эти пять дней перевел «Маленькие трагедии». И невозможно поверить, но обстановка только помогала. И даже сейчас, когда мне нужно вдохновение или особое состояние, я закрываю глаза и вспоминаю тот ураган.

Я сейчас по работе в Москве, и это тоже экстремальные условия. Но это совсем другое: на Таити была стихия, а здесь, на мой взгляд, равнодушие чиновников.

Эту реплику поддерживают: Александра Штаерт, Екатерина Гувакова

Самый экстремальный опыт работы, если это можно так назвать, у меня был в колхозе. В советское время в школе не переводили в следующий класс, пока ты не отработал в колхозе. Это называлось «пятая четверть»: если ты не съездил в колхоз, кажется, на месяц, то нельзя было вернуться в школу. Это было сделано с тем, чтобы мы помогали нашему сельскому хозяйству — убирать, косить, пропалывать, собирать арбузы и так далее.

Я жил в Ленинском районе Ростова-на-Дону, и все школы района вывозили в определенный совхоз или колхоз. Спали мы на железных кроватях в бараках, которые, как я понимаю, не сильно отличались от тюремных. В 4 утра подъем, затем завтрак и зарядка, а в 6.10 мы уже были на полях.

У каждого была суточная норма, которую нужно было выполнить: например, прополоть грядку длиной в километр. И вот в палящую жару под 40 градусов мальчики и девочки ползли через поле и выдирали сорняки. Нужно было до часу дня пройти километр на коленях: после этого времени солнце становилось невыносимым, поэтому и мы начинали работать так рано. Обычно ползли по грядке сначала в одну сторону, а потом, когда шли назад, помогали девчонкам, которые уже не могли ничего делать. И пока класс не выполнил определенную норму, нельзя было уйти с поля. В таком ключе мы работали месяц, помогая нашему сельскому хозяйству.

За работу нам начислялись какие-то копейки, но в конечном итоге после месячного труда всегда получалось, что мы еще и должны что-то колхозу, потому что мы проедали больше, чем зарабатывали. Очень комично: рабский труд, а в итоге мы еще и что-то им потом были должны. Еда была минимальная, но с нас драли так, как будто мы питались в роскошном ресторане, а за работу начисляли, кажется, по 60 копеек за грядку.

Вечером после трудового дня была или драка с местными колхозниками или культурная программа: футбол, дискотека под магнитофон, бормотуха «Вермут» из соседнего ларька — единственного магазина в колхозе.

И так три года: седьмой, восьмой и девятый классы. Не поехать было невозможно. Спасались только те, у кого была какая-нибудь справка, но таких были единицы.

Из позитивного: это нас всех объединяло, и после таких поездок мы знали весь район, всех своих ровесников из всех местных школ. Было очень весело, но это были очень тяжелые условия, почти каторжный труд. Это, конечно, серьезное испытание для ребенка.

Нынешняя жара — не первая в моей долгой жизни. В 1972 году был такой же задымленный жаркий август, и я как раз сдавал экзамены в МГУ. Помнится, сочинение мы писали в 1-м гуманитарном корпусе, в спортзале. Помещение просторное, солнечное и тогда прокаленное настолько, что писать было физически невозможно: пот капал с носа на лист бумаги, и чернила расплывались. В результате сочинение я написал херовое, но в университет все же поступил.

Другая история — командировка в город Мары, это на юге Туркмении. Мары — полная жопа: раскаленная пустыня, танковый полигон, пыль и песок, а гостиница без кондиционера. Мочил полотенце, вешал и направлял вентилятор — получался охлаждающий эффект. Примерно так же охлаждали портвейн «Сахра». Утолять жажду было тоже нечем: ни вина, ни минералки, только липкий «Тархун» фиолетового цвета. Приходилось не пить вовсе...

То, что одному человеку может показаться экстримом, другой, скорее всего, воспримет как банальнейшую прозу жизни... Я смотрю сейчас в окно и не вижу дома напротив: вторую неделю в моей квартире стоит запах гари, а в новостях рассказывают о новых пожарах и температурных рекордах, которым синоптики не предвидят конца. Быть может, в иных обстоятельствах я счел бы «экстремальными» свои путешествия по бомбейским трущобам, военные сборы в лесу под Тверью, три недели, проведенные в Израиле под иракскими ракетными обстрелами во время войны в Персидском заливе, или, на худой конец, стажировку в хирургическом блоке районной больницы во Владимирской области в 1988 году. Но я гляжу в окно, туда, где раньше была Москва, — и вот он, настоящий, жесткий экстрим с доставкой к месту жительства.

Эту реплику поддерживают: Екатерина Гувакова

Носику

Да не очень-то и экстрим в Москве. Сегодня поутру отбегал 2 часа на корте в Сокольниках. Дымка, +30, ни ветерка и хоть бы хны. А завтра опять тренировка...

Ты понимаешь, я уже мутировал, теперь хоть в Чернобыль

Завидую! Я не могу бегать в такую жару - сердце как-то неправильно реагировать начинает:)

В 1986 году горели торфяники. Я в это время — солдат Советской армии. Служу под Шатурой, где, собственно, эти торфяники и есть. Поскольку москвичей нигде не любят, считая их белоручками, идиотами и предателями родины, меня и еще одного москвича в наказание за плохую успеваемость на политзанятиях послали валить лес — делать полосу отчуждения. Понимали, что послать двух 19-летних мальчишек, которые никогда в жизни не валили деревья, практически было смерти подобно. Бензопилу я видел только в фильме «Убитый бензопилой в Техасе - 7». Сосны огромные. Нам никто толком не объяснил, как этой бензопилой и лагами пользоваться.

Дым, гарь, жара, сильный ветер. Непонятно, куда дерево сейчас упадет. Ужас, что упадет и размажет нас по мху. Дерево скрипело, мы время от времени бросали пилу, отбегали, а дерево не падало. И надо было его допиливать и доваливать. Я очень хорошо помню этот страх и ощущение ватных ног, когда мы подходили к этим полуподпиленным соснам... Но поскольку интеллигентный человек может освоить какую угодно профессию, то к концу дня мы валили лес вполне сносно. И профессию освоили и Москву спасли.

Эту реплику поддерживают: Александр Гаврилов

Мне по роду деятельности постоянно приходится пребывать в экстремальных условиях.Когда в течении полугода спишь по четыре часа, понимаешь, что находишься в экстремальных условиях. Я понимаю, откуда взялся такой вопрос, по-моему, такого не было никогда. То, что происходит сейчас, можно сравнить только с тем, что было со мной на «Форте Боярд». Ты смотришь вокруг — а каждый человек примерно в таком же положении, как ты, — и понимаешь, что произойти может что угодно. Поэтому спасти нас может только архангел Михаил. 

Из всех мест, где мне приходилось жить и работать, самым далеким от цивилизации был Ямбио, столица провинции Западная Экватория в Южном Судане.

Там не было электричества, зато водилось множество змей, включая черную мамбу. Самым бедным и грязным местом был Бихар, самый нищий и перенаселенный штат Индии (100 миллионов человек). Было очень грустно наблюдать все несправедливости кастовой системы. А самым небезопасным (если не считать среднюю школу в Кишиневе) был Порт-Харкорт в Нигерии, где за первую неделю моего пребывания похитили 23 иностранца.

Ямбио, пациент с сонной болезнью и менингитом

Бихар, рассказ про Кала-Азар

Порт-Харкурт, женщина, чудом выжившая после удара мачете по голове

В последних классах школы и на первых курсах института, когда я был молодой и неленивый, я часто бегал по горам с компанией таких же молодых охламонов. Однажды на каком-то маршруте, встретил группу ребят, которым, как тогда казалось было очень много лет, - около тридцати. Они оказались геологами — бегали в домашних тапочках и смеялись над нами, обвязанными веревками: «Да вы никогда настоящих гор-то не видели». В итоге они потащили меня в экспедицию в Байсунские горы — это на юге Узбекистана, недалеко от афганской границы. Байсун — отдельная история. В 20-х - 30-х этот городишко был столицей басмаческого движения, многократно сожжен тов. Буденным. В начале 80-х еще были живы старики, все это помнившие. Уж я там наслушался!

Мы же поехали туда на работу. Я вставал в пять утра, плотно завтракал — обязательно с супом, брал рюкзак и каждые 500 метров по назначенному маршруту отбивал кусочек камушка весом в полкило, клал в рюкзачок и к трем часам должен был вернуться на базу. Называлось это «геологической съемкой местности», насколько я помню.

Я ничего в этом не понимал. В первый день, когда я вышел на этот маршрут самостоятельно, у меня была с собой только фляжка воды и рюкзачок. А расчеты показывают, что если каждые 500 метров снимать по полкилограмма камней, то к концу маршрута у тебя за спиной окажется 30-40 килограммов.

Причем это был не удобный уложенный рюкзак, а кучка камней, которая спадала на задницу под влиянием силы тяжести. Уже на двадцати килограммах я начал понимать, что идти мне, мягко говоря, тяжело. Но маршрут был круговой, это как в IKEA — вернуться назад сложнее, чем дойти до конца. Мобильных телефонов никаких, вода кончилась быстро, температура как сейчас - около сорока в тени. Я решил ненадолго прилечь, отдохнуть у камушка. Бросить ответственный груз мне даже в голову не приходило. Я был советским пацаном и чувствовал какую-то комбинацию павлокорчаргинского, пацанского «нельзя бросать» и полного отупения. Часа через два-три за мной пришли старшие товарищи-геологи. У них в партии это называлось «крещением», было понятно, что молодые дурачки на это попадаются.

Потом, конечно же, я честно отработал весь сезон, заработал кучу денег и продолжал поездки в экспедиции до самого окончания института.

Пожалуй, это для меня это на всю жизнь осталось самым экстремальным приключением.

Самые экстремальные условия, в которых мне приходилось работать, — это яхта на Сардинии. Вокруг девушки в бикини, солнце, красота. А ты сидишь и тыкаешь загорелыми пальцами по лэптопу. Чем не экстрим?

Эту реплику поддерживают: Яков Петров, Вячеслав Орешков

Может быть потому что я только что выпила почти бутылку Valpolicello в Веронском Botega del Vino, но меня очень развеселил твой комментарий ;-)

У меня был интересный опыт — сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что он был достаточно экстремальным. В начале 1990-х годов я был в армии, уже тогда как резервист. И наш батальон послали в Газу. Тогда еще Газа была оккупирована Израилем. И это было в разгар так называемой первой интифады, массовых беспорядков, где арабы тысячами нападали на израильские патрули или военные посты. Тогда еще террористов было мало, но были в основном народные беспорядки, и очень большие.

Был декабрь, ужасная погода, месяц шел дождь, как муссон в какой-нибудь Юго-Восточной Азии. Все вокруг было в метровой грязи. Наша боевая задача была — держать перекресток, где раз в день проезжала колонна в какое-то изолированное еврейское поселение. Нас было не так много, человек 30. Был обложенный колючей проволокой и блоками пост, там был бункер, где все мы жили. И каждый день, когда небо немного прояснялось, тысячная толпа арабов кидала в нас камнями, гигантскими кирпичами. А нам стрелять в них было запрещено: они были не вооружены. Можно было пользоваться только слезоточивым газом и резиновыми пулями. И то только по приказу офицера. Если бы толпа прорвалась на наш периметр, то нас бы они разорвали на мелкие кусочки, и никакие бы автоматы нам не помогли.

Читать дальше

Помню один эпизод: пришел к офицеру солдат эфиоп и спросил, можно ли кинуть в толпу камень. Наш комвзвода удивился, пожал плечами, сказал: «Ну кидай». Тот взял камень и на глазах у изумленной публики метров с 70 попал какому-то главному арабу-заводиле прямо в лоб. Тот упал, его унесли. А мы пристали к солдату с расспросами: «Как ты это сделал, это невозможно». Он рассказал, что когда он бежал из Эфиопии во время гражданской войны, то шел пешком по пустыне несколько сот километров. Так вот, по дороге он еду добывал, убивая маленьких животных и птиц, сбив их издалека камнем. Он говорил, что для него попасть камнем в цель на расстоянии 70 метров — то же самое, что для обычного человека выпить чашку кофе. Надо сказать, нам потом за это досталось, приехало большое начальство и сказало, что без разрешения начальника округа бросать в арабов камнями нельзя. Но толпа какое-то время после этого эпизода нас боялась.

Это был такой месячный кошмар, который мне напомнил фильм «Апокалипсис сегодня». Там есть такой момент, когда главный герой на своем катере приплывает на какой-то дальний пост где-то на реке Меконг, где у разрушенного моста большая американская военная база. Единственное, что у нас совершенно не было наркотиков, мы только немножко, в меру пили водку — для поддержания настроения. Как-то тогда трудно было это оценить. Сейчас я смотрю на это и понимаю, что было совершенно сумасшедшее предприятие. Мы к этому относились совершенно нормально в то время. Сейчас, посмотрев на это взглядом более трезвым и взрослым, я понимаю, насколько мы были на волоске от смерти. Это было очень апокалиптично. Все время было черное низкое небо и постоянный непрекращающийся дождь. Мы постоянно были грязные, и постоянно нужно было отбивать эти атаки. Иногда бывало очень плохо, на нас налегали, и было очень трудно отбиться. Иногда была возможность вызвать вертолет, чтобы он полетал и попугал их, но не всегда.

Свернуть

Самая страшная работа - война, ничего нет ужаснее.....

Да, нельзя процитировать великого тактика армии Юга генерала Роберта Ли:

"It is well that war is so terrible - otherwise we would grow too fond of it"

Мне было 17 или 18 лет, я учился в художественном училище в Пензе. И в какую-то минуту у меня случился невероятный кризис самоидентификации. Я вдруг осознал, что я не художник. Что все мои пятерки, достижения, дипломы — это все от некоторых интеллектуальных усилий, а не от собственно дара, таланта.

И тогда я решил стать социологом культуры. Но от человека, который рисовал по 16 часов в день, до культуролога — большой путь. Я прошел его за полгода. Но сначала я понял, что я буду поступать не только в Академию художеств на искусствоведение, но и на философский факультет ЛГУ, где в то время была открыта специальность «социология» на кафедре социологии культуры.

Но как мне туда поступить? Ленинградский университет не принимал дипломы художественных училищ. И мне пришлось экстерном сдать предметы типа алгебры и тригонометрии, которые ни в каком художественном училище не проходили. То, что другие учили годы, я освоил за несколько месяцев. Это был ад. Я полгода не ел, не пил, не спал и получил аттестат зрелости за 11 классов.

Это был конец 60-х годов. Я приехал в Ленинград, с легкостью поступил в июле в институт им. Репина Академии художеств на искусствоведческий факультет и готовился к тому, ради чего я все это затеял, — в августе попробовать поступить на философский.

На экзаменах я набрал 19 баллов из 20, что было выше проходного. Но в списках поступивших я себя не нашел. Это был шок. Я помчался в приемную комиссию. Они говорят: «Что-то у вас не в порядке с документами. Вы же знаете, что студенты философского факультета проходят особую кадровую проверку. Почему у вас диплом получен экстерном? Идите разбираться к замдекана».

Читать дальше

Спустя день или два я прихожу к замдекана, который входит в общеуниверситетскую комиссию и возглавляет приемную комиссию на философском факультете. Нервничаю. Представьте, 18-летний мальчик идет к знаменитому профессору. Это была женщина. Она меня просит объяснить ситуацию с дипломом, и я откровенно все рассказываю — что пять лет проучился в художественном училище, но хочу стать социологом культуры. Она интересуется, где диплом об окончании училища. Я говорю, мол, в одном квартале отсюда, в Академии художеств, куда я уже поступил.

Она спрашивает: «А вы знаете, что по законам СССР нельзя учиться в двух вузах одновременно?» Я отвечаю, что в тот же день, когда появится приказ о моем зачислении на философский факультет, отчислюсь из института им. Репина. Она говорит: «Нет-нет, дорогой мой молодой человек. Так мы не поступим, а поступим вот так. Пойдите завтра отчислитесь из института им. Репина, придите сюда с соответствующими бумагами и напишите на имя ректора заявление, что вы оттуда отчислились, мы приложим справку о набранном балле. И сделаем, как решит ректор».

Я был абсолютно уверен, что так и надо сделать следующим утром. А вечером зашел к приятельнице и там радостно рассказал всю эту историю. На что отец этой девочки говорит: «Ты сошел с ума! Ни в коем случае этого не делай. Ты что, не знаешь, что философский факультет — это вотчина ленинградского обкома КПСС». Я говорю: «Ну и что?» Он: «Как ну и что? Ты посмотри на свою национальность, ты же еврей!» Я говорю: «Ну и что?» Он: «Евреи на философский факультет Ленинградского университета принимаются только в двух случаях: по специальной квоте, спущенной из обкома и горкома, и если отец этого молодого человека является профессором этого факультета. Даже если у тебя было бы восемь пятерок, тебя бы туда не взяли, обязательно бы нашли повод. Ты студент? Ты получил билет? Не глупи, ты себе поломаешь жизнь».

За эту ночь я должен был выбрать, кому верить. И я поверил отцу моей приятельницы. В результате я окончил факультет, стал социологом культуры, потом получил свои степени. Стал кем хотел. Не испортил себе жизнь. Я выбрал правильно, а мог бы ошибиться. И я благодарен какой-то внутренней мудрости или судьбе, которая мне подкинула такого советчика за минуту до того, как я мог бы оказаться на улице, в армии, черт знает где.

Свернуть

Эту реплику поддерживают: Маша Гессен

Весной 1998-го года начиналась война в Косово. А у меня была такая репортерская мечта: описать момент начала войны. Я до этого писала о других войнах в бывшей Югославии, и о Чечне, конечно, и меня очень интересовало такое информационное неравенство, которое возникает между журналистами, которые мотаются с войны на войну, и местными жителями, которые, как правило, переживают начало войны впервые. Поэтому, когда я поняла, что в Косово что-то начинается, я сразу хотела туда мчаться. Убедила своего друга, фотографа Сашу Сорина, еще более бывалого военного корреспондента, чем я, сказала ему, что я все организую - визы, билеты - а ему надо только узнать, какая там погода. Я сделала свою часть, а Саша - свою: сообщил мне, что там 15 градусов по Цельсию и солнце.

Мы ехали на неделю, так что я собрала семь футболок - и джинсовую куртку. Когда мы приехали в Косово, выяснилось, что Саша узнавал погоду не в Приштине, а в столице Сербии Белграде, который, хоть и не очень далеко от Приштины, но находится в долине и климат имеет совершенно иной. А в Косово было около ноля. При этом в гостинице не топили и на давали горячую воду. Точнее, горячая вода включалась на час около 4 утра. Так что я ставила себе будильник, чтобы встать, принять душ и лечь обратно спать. А ходила во всех семи футболках сразу, меняя только порядок надевания их.

Как-то вечером мы оказались на вечеринке в богатом частном доме, хорошо отапливаемом. Там даже был теплый пол! Я согрелась впервые дней за пять. И начала снимать футболки. После трех-четырех штук на меня были направлены все глаза в комнате: все ждали, чем же этот странный стриптиз закончится.

Эту реплику поддерживают: Яков Петров

Пожалуй в моей жизни одним из самых экстремальных приключений был перелет в Эль-Аюн в Западной Сахаре с последующим переходом на Канарские острова в жесткий шторм. 

Во-первых, я не подозревала, что самолеты не имеют возраста списания, по крайней мере те, что летают внутренними западно-сахарскими линиями.

Во-вторых, я не знала, что даже при наличии четко обозначенного места на билете, само место прийдется брать боем. Со мной этого не знали еще 5 чернокожих (в деловых костюмах), вся местная публика чихать хотела на то, что там в билетах. Самолет брали штурмом в точности, как берут в час пик поезда в московском метро.

В-третьих, и представить не могла, что нужно реально опасаться попасть в "гости" к какому-нибудь попутчику по прилету. Весь полет меня всячески обхаживала супружеская чета, сидевшая рядом, и мужчина оооочень настойчиво предлагал не тратить время на мужа (в смысле нечего с ним встречаться в аэропорту), а сразу выдвинуться к ним домой, домой у него большой и мне в его семье будут ооочень рады, что активно подтверждала его (уж даже и не знаю какая по счету) жена.

В-четвертых, не была подготовлена к возможности быть, в буквальном смысле, затоптанной встречающими самолет родственниками прилетевших.  Слава Богу! и мой муж был в этой толпе. Из которой нас буквально выловили таможенники аэропорта, чтобы проверить мои документа и поставить штампы, на офицеров было жалко смотреть, их толкали и пихали со всех сторон, буквально сбивали с ног.

В-пятых, вовремя, то есть до появления пограничников, отбрехаться от местной наркомафии, заодно осуществляющей переправку нелегальных мигрантов на Канары, что у нас просто нет места, где расположить 10-15 нелегалов в обмен на мешок чего-то неизвестного, но видимо чего-то качественного. 

В-шестых, пережить обыск яхты с применением служебных собак (одна из которых неприминула возможностью буквально залить нашу яхту мочой, чему еще и поспособствовал полицейский, подхвативший ее (собаку) на руки в момент самого "извержения" и круживший с ней в центре салона)

В-седьмых, чудом не быть смытой волной за борт по дороге на Гран Канария, точнее быть пойманной за шиворот в тот момент, когда большая часть тела уже покинула палубу.

Помню Эль-Аюн! прекрасный город, настоящие ворота в никуда.

Саш, а вы когда успели столько напутешествовать? 

Вера, это очень просто: у меня нет детей.

Увы, ничего кроме порта не видела, да и то ночью. Удивило огромное количество мух, хотя вокруг были сплошные пески и никакой зелени...

Юлия, а вы туда зачем летели -- по работе?

У нас был запланирован первый переход через Атлантику, а европейская виза у меня закончилась, осталась единственная возможность попасть на Канары, откуда стартовала ARC  -Atlantic Rally Cup, прийти на яхте. Поэтому мой муж и еще два помощника перешли в Эль-Аюн с Гран Канария  за мной, и тут же пошли обратно. Забавно, что тот человек, который буквально спас меня в ту ночь, затащив меня обратно в кокпит, потом нас обокрал. Но так, как вычислить воришку было очень легко, то через сутки все вернул. На этом мы и расстались. Уже в то время я преимущественно работала женой и "яхтохозяйкой". Не могу сказать, что это очень легкая работа:-)

спасибо, потрясающая история.

Это был сбор в городе Поти. 14 человек девушек в комнате. Окна забиты подушками.  Спали в шерстяных шапочках и так 28 дней. Нет горячей воды, и душа вообще нет. Баня раз в неделю. Первая тренировка в 7,30 утра. Подъем в 6,45 потому  что, невозможно было умываться холодной водой, когда на улице 10 градусов. Кипятила воду кипятильником, что бы умыться теплой водой, это был протест против ужасных условий, в которые нас запихнули. Зато на первую тренировку выходила свежая со слегка подкрашенными ресницами . Вообще город Поти, это был сплошной экстрим. В номере были крысы. Они активизировались ночью, и часто мне казалось, что еще немного, и одна из них встанет на задние лапы, положит свою морду мне на подушку и скажет: "Пусти погреться под одеяло".

Одна девочка, Галя Бабарика, копия Венеры с картины Боттичелли "Рождение Венеры", но спортивнее, утром зашла в туалет и прибежала с криком: " Там большая мышь, она спит". Я пошла, посмотреть, там лежала мертвая молодая крыса.

 Жители Поти мужского рода – эта была особая песня. Ведь ходили мы в спортивных костюмах, шерстяных, олимпийках и тренниках с лампасами. Костюмы очень выгодно подчеркивали соблазнительные холмики бедер и прочих выступающих частей девичьих тел. Нужно было идти, не опуская головы, не обращая внимания на слова и свист. И ничего, мы справлялись.

Тренировка. Река Риони. Когда ветер дул с моря, поднималась адская волна, и наши узкие лодочки захлестывала холодная вода, плюс вода с весел. Было холодно и страшно. Потому что можно вывернуться, поймать «леща». Но  никто не ныл.

Поэтому, когда я слышу шутки про девушку с веслом, и смотрю фильм, Приходите завтра, со статУей (по- другому не могу сказать), изображающую девушку с веслом, мне смешно. Такой пончик, никакого отношения к академической гребле, спорту английской аристократии – не имеет)))

Млада, вы занимались академической греблей? ???

умоляю, объясните, зачем нужен человек на корме, который не гребет

Вера!!! Спасибо за вопрос)) Это рулевой! В больших лодках, командных, восьмерках и четверках, хотя сейчас  четверки справляются без рулевого, рулевой - это душа команды и стратег гонки. У рулевого бараний вес - от 45 до 48 кг. Он управляет движением лодки, точнее, смотрит чтобы лодка не заруливалась. Кроме этого, он следит за ходом гонки. Отсчитывает стартовые гребки 5- 10,  дает команду об увеличении темпа и силы гребка, когда команду догоняют, и на всех стратегических отметках : 500м, 1000, 1500. Многие начнают крутить финиш уже с 1500 метров. От рулевого многое зависит. Если он рохля, то  вся нагрузка ложится на загребного , команда должна без всяких реплик рулевого чувствовать, как меняется работа. Это сгусток энергии, часто одно слово рулевого дает очень много сил команде. Многие из рулевых становятся талантливыми тренерами.

ооо, какое классное можно было исследование сделать, если поизучать этих рулевых.

Это точно. Был такой анекдот про рулевого дурака. Гонка, четверть финала. Гребцы перед стартом ему говорят: пожалуйста считай гребки: старт, середина, финиш. Началась Гонка и он начал считать 1,2,3,4,5,6,7,8,9,10,.....256,257,258.

о, класс, я понимаю специальный академгреблевый юмор. спасибо!

Специфика)) Почти английский юмор, учитывая, происхождение академической гребли)))

Первая неделя после 9/11. Мой офис располагался в 1 Liberty Plaza - здание от которого до самих близницов было рукой подать и которое входило в зону оцепления и уборки после теракта еще с пол года, и в котором в помещении магазина Brooks Brothers расположился морг. Так что нас всем отделом перевели в другое здание - не могу сказать, что это было экстремальным, но работать мы не могли нормально еще несколько недель - в старом здании остались все книги, все документы. Впрочем, со временем стало понятно, что ничего из находившегося в заброшенном офисе вещей (куда нам так и не сужденно было вернуться) не понадобилось.

Второй эпизод связан с прошлым Нью-Йоркским black out. Свет в оффисе на мгновение пропал и тут же появился (заработали генераторы). Работать конечно можно было бы, но вот с добиранием домой возникли проблемы (так как встал весь общественный транспорт и не работали сфетофоры), поэтому вместо работы все одели тапочки и отправились пешком по домам, и на работу не вышли пока все не наладилось.

Эту реплику поддерживают: Natalia Shirokova

Мария, а 11 сентября вы были в Нью-Йорке?

Я была в отпуске в Турции, а вот мои сослуживцы наверняка назовут этот день самым экстремальным рабочим днем в их жизни. На 8:30 утра у нас был назначен сбор всего отдела - должны были объявлять что мы переходим всем отделом в иную структуру внутри компании. Так что когда произошел первый взрыв, почти все были в одной комнате с видом на WTC, но чтобы увидеть что произошло надо было подойти к окну и посмотреть на верх (мы были очень очень близко). начальник нашего отдела моментально объявил эвакуацию нашего отдела. Многие перешли в другое здание компании находящиеся чуть дальше, многие (особенно те, которые уже пережили теракт 93-го года) не задумываясь пошли прямо домой.

Я никогда не работал в экстремальных ситуациях. Условия были разные, это правда. Так, например, когда я работал рабочим в литейном цехе, туда невозможно было войти без противогаза ­— стоял такой жар, смог и пыль. Но считать это экстремальными условиями я бы не стал. Тысячи профессий заточены под труд в тяжелой обстановке: те же шахтеры, горняки, но такова специфика работы.

Я более 30 лет занимаюсь альпинизмом, включая восхождение на восьмитысячники. В горах, действительно экстремальные условия, но там я не работаю.

Человек привыкает. Экстрим относителен. Сравнения разные. Для кого-то холод экстрим, для кого-то жара. Для кого-то дохлая крыса в туалете экстрим , для кого-то труп человека норма.

Яков, а для вас лично -- что такое работать в экстремальный условиях?

Война, боевые действия.

Я много раз оказывался в экстремальных ситуациях: меня похищали и держали под дулом пистолета в Техасе, ловили коррумпированные полицейские после того, как я обыграл казино в Монте-Карло, еще я взбирался на действующий вулкан в Новой Зеландии и на Камчатке, попал в аварию на двухместной Cessna в Принстоне, летал один на вертолете под мостом George Washington, однажды унесло с Барбадоса в открытое Карибское море во время виндсерфинга, и много других приключений с виндсерфингом во время ураганов случалось...

Путешествовал автостопом по Малайзии и Австралии, залезал на собор St John the Divine в Нью-Йорке под воздействием всевозможных веществ при разных обстоятельствах, особенно во время учебы в Колумбийском универститете. И много-много другого.

если говорить о работе - то поездка из Новосибирска в Томск на ночном автобусе, в конце ноября, при - 25, на седьмом месяце беременности. в середине трассы автобус сломался, и мы два часа стояли вокруг железной бочки, где горела солярка. это такие командировки были. помню еще плацкартный вагон поезда Омск-не-помню-куда, где за ночь у меня волосы примерзли к подушке.

если о жизни - то, конечно, летние каникулы два года подряд в юрте, в пустыне Гоби. но мне там нравилось.

А я, Вера, работала в еврейской благотворительной организации - география моих поездок была бескрайней!

По работе экстрим был в 1989 году на Памире. Сорвался со скалы, повредил спину и заработал трещину в ноге. До ближайшей медицинской помощи было километров 300. Просидел 2 недели на базе. Готовил и долбил камень для исследований, а потом опять стал ходить в маршруты. Там же с напарником из-за резкого набора высоты два дня провалялись в лежку в палатки с горной болезнью. Рации нет, до лагеря 40 км. У меня сердце прихватило, а у него давление. Еще очень неуютно было, когда попал по делам в Косово в 1998 году. Один раз нашу машину пытались задержать и обстреляли из автоматов.

Годы  учёбы,   проведённые   в   хореографическом  училище   и  интернате,  будучи  ребёнком.   Советские  балетные  педагоги,   это  -  особая   статья.    

Соглашусь с Марией, 11 сентября был самым экстремальным днем для многих нью-йоркцев. Лично я находилась в здании NYSE на Wallstreet, рукой подать до близнецов…потом были падающие здания, быстрый шаг переходящий в бег, облако пыли, адреналин, шок, трупы, безпомощность, и ужасный запах долгие месяцы.