Что с нами делают стихийные бедствия

В этом августе во всем мире вспоминают о случившемся пять лет назад в Новом Орлеане урагане «Катрина». В этом же августе редакция проекта «Сноб» закрывает блог «Московский апокалипсис» — смога больше нет, почти все пожары в России потушены. Но общество, пережив стихийное бедствие, еще не скоро станет прежним, утверждают социологи катастроф по обе стороны океана

+T -
Поделиться:
Подробнее

На прошедшей конференции американских социологов последствиям урагана «Катрина» были посвящены две специализированных сессии. На одной из них Грегори Сквирс, социолог из университета Джорджа Вашингтона, представлял сборник работ своих коллег-социологов, составленный под его редакцией. Сборник назывался There is No Such Thing as a Natural Disaster: Race, Class, and Katrina. Как изменилось американское общество после «Катрины» — вот основной вопрос, на который пытались найти ответ ученые. По словам Грегори Сквирса, сильнее всего ураган ударил по социальным связям, а самым очевидным последствием «Катрины» стала разобщенность. Разъединились семьи, разрыв между бедными и богатыми сильно увеличился, распались неформальные объединения, порвались профессиональные связи. Появилась и усилилась расовая непримиримость. Грегори Сквирс приводил в пример десятки объявлений, которые он видел в Новом Орлеане, приблизительно такого содержания: «Семья готова приютить женщину с ребенком. Мы не расисты, но ТОЛЬКО БЕЛУЮ». Сквирс считает, что переоценить последствия «Катрины» как стихийного бедствия невозможно. Но ту высокую цену, которую американское общество заплатило в результате, оно заплатило не столько из-за самого катаклизма, сколько из-за того, как именно власти принимали экономические, политические и социальные решения.

Вера Шенгелия:

Я связалась с Олегом Яницким, который занимается социологией рисков и экосоциологией в Институте социологии РАН. И он начал свои рассуждения о последствиях пожаров в России с того же тезиса.

«Общества очень разные, но и в случае с "Катриной", и в случае с пожарами в России их объединяет одно: институциональные системы не были готовы к стихийным бедствиям», — рассказал Яницкий. Ни в том, ни в другом случае люди не могли рассчитывать на государство, поэтому Олег Николаевич предположил, что перемены в обществе, случившиеся в Америке, произойдут и в России. Кому-то — чаще всего старшему поколению, женщинам с детьми — придется оставаться на пепелище, кто-то — молодые люди, мужчины, которым надо кормить семью, — будут переезжать в поисках заработка. Из-за этого, конечно, будут распадаться семьи (отсюда и увеличившееся число разводов в Новом Орлеане), будет увеличиваться разрыв между поколениями.

Августовские пожары закончились, а травма осталась, и поведение большой группы людей с психологической травмой — вещь труднопрогнозируемая. Как и то, во что может трансформироваться чувство единения, которое брошенные государством люди испытывают во время стихийного бедствия. Объединиться с соседом на два часа для того, чтобы отвести коробки с вещами на ближайшую станцию сбора помощи, или даже для того, чтобы разгребать пожары, — это одно. Совсем другое — долгое время жить рядом с соседом, у которого сгорел только сарай, в то время как у тебя самого не осталось даже сарая.

Участники проекта «Сноб» рассказывают, как изменились они лично, их ближний круг и страна вокруг них в результате стихийных бедствий.

Участники проекта «Сноб» рассказывают, как изменились они лично, их ближний круг и страна вокруг них в результате стихийных бедствий. Сэм Клебанов говорит о том, как сильно изменились за год люди, пострадавшие от цунами наШри-Ланке, Манана Асламазян уверена, что российское общество может пострадать особенно из-за недоверия к СМИ, Александр Беляев не думает, что единение, возникшее в российском обществе после пожаров, будет иметь долгосрочный эффект, а Митя Паперный считает, что после«Катрины» причин доверять своему правительству у американцев не осталось

Сэм Клебанов

   В 2004 году я поехал в Шри-Ланку просто в отпуск, но отдыхал я недолго, потому что цунами произошло через час после моего приземления. Я пробыл там три недели и еще через полтора месяца вернулся еще на две. Вообще я увидел  общество в состоянии глубокого шока, потому что мы ездили по всем пострадавшим районам и общались с людьми, которые потеряли практически все, что у них и так было. Понятно, что такие катастрофы сильнее всего ударяют по тем, кому и так нелегко. Люди более богатые, потеряв свои дома, получают страховки, у них есть деньги на счету в банке. У бедных рыбаков, которые живут в деревнях, есть только их дома и лодки.

Интересно, что в таких ситуациях особенно ярко проявляются особенности менталитета. Сегодня с утра я смотрел новости, где показывали расдачу гуманитарной помощи в Пакистане, где люди, которые пришли за едой с какими-то тазиками, буквально дрались и лупили этими тазиками друг друга по голове. Я подумал, что нам очень повезло, что в Шри-Ланке не было ничего подобного. Возможно, их буддистский характер и ментальность им в этой ситуации очень помогли.

Я ни разу не видел, чтобы люди дрались за какую-то помощь – наоборот, наблюдал полное отсутствие агрессии, смиренность перед судьбой и благодарность за то, что мы помогаем.

Читать полностью в блоге

Манана Асламазян

   Общество платит высокую цену, когда нет доверия к информации. И если, не дай бог, у нас произойдет что-то, по масштабу равное «Катрине», мы с нашим уровнем доверия к СМИ сильно рискуем. Мы почти все уверены, что СМИ продажны и контролируемы (и в этом огромный процент правды) или не знают, как освещать события, чтобы не создавать панику, а доносить практически полезную информацию. Существует специальное поведение СМИ во время стихийных бедствий, и по этому поводу написано очень много.

Гуманитарные агентства, которые оказывают первую помощь, постоянно с этим сталкиваются. Мы сейчас работаем с ними в Гаити, Пакистане, до этого в Бирме... Уже есть специальность — гуманитарный связник, то есть человек, который поддерживает коммуникации между гуманитарными агентствами и медиа, чтобы информация доносилась до медиа быстро и качественно и чтобы ее не искажали. Это огромная область...

Но в нашей стране в случае чрезвычайной ситуации, я полагаю, государство просто усилит контроль над СМИ, что может привести к очень плохим последствиям. Что мы знаем реально о катастрофах в Китае сейчас? Если бы не отдельные смельчаки, которые вывозят оттуда видео тайком, мы бы тоже ничего не знали, как об этом не знает подавляющее большинство китайских граждан. Так и у нас: мы бы видели и слушали не реальную практическую информацию, куда пойти и что получить, а только рапорты начальников, что все сделано и премьер попал из самолета на лес. Я не знаю, сколько процентов населения, потерявших жилье в результате пожаров, получит дома. С одной стороны, возможна показуха: 10% построят, а остальным нет. С другой стороны, у государства есть деньги, впереди выборы — может, повезет хотя бы 70% пострадавших. Но я не знаю... Нет общественных организаций, у которых есть возможность четко все проверить. А государству я не верю...

Эту реплику поддерживают: Сергей Антонов, Вячеслав Орешков
Александр Беляев

   Я нахожусь в гуще событий обсуждения этих проблем: тема пожаров и их последствий сейчас активно обсуждается на телевидении, а меня приглашают как эксперта по погоде. Я  имею возможность наблюдать, как прогрессирует с точки зрения человеческих отношений общество — это спонтанная помощь, переход от безалаберности к пониманию проблемы.

Горе сплачивает людей — люди приходят друг другу на помощь. Поначалу люди еще продолжали жечь фейерверк и выезжать на пикники, а потом перестали, стали вести себя разумнее. Сейчас погода изменилась, все моментально все забыли. Не думаю, что это будет иметь долгосрочный эффект, но это важная жизненная заметка.

Дмитрий Паперный

   Реакция американцев на ураган «Катрина» и дальнейшие события вокруг него пролегла строго по классово-политическим границам.

Кто-то считал, что все раздуто для того, чтобы обвинить Буша и республиканцев, кто-то, наоборот, что вся шумиха делалась намеренно с целью наезда на демократов в правительстве штата. Людей было очень жалко, но через месяц все бы забылось, как забываются авиакатастрофы, пожары, землетрясения и т. д. Но это был предвыборный год, и «Катрина» сильно повлияла на то, что республиканцы оставили Белый дом.

Насчет того, как этот ураган повлиял на мой близкий круг: моя сестра Таня каждый год ездит в Новый Орлеан с группой таких же единомышленников и чистит дома, кварталы. Она говорит, что там до сих пор 30% площади в аварийном состоянии, про людей забыли.

Думаю, что «Катрина» напомнила американцам, что не стоит доверять своему правительству: оно, может, и поможет, но либо слишком поздно, либо слишком мало, либо вообще сделает не так, как надо. Люди вспомнили, что надо полагаться на свои силы. А вот правительство (хоть оно и поменялось с тех пор на демократов) не научилось ничему, и пример тому — действия по ликвидации разлива нефти в Мексиканском заливе.

После «Катрины» американцы четко усвоили, что если покупаешь дом ниже уровня моря, то рано или поздно море до него дойдет. По этой причине более 40 процентов домов решили не строить на старом месте.

Как еще повлияла «Катрина» на США? Страховка от наводнений сильно подорожала.

Комментировать Всего 22 комментария

В 2004 году я поехал в Шри-Ланку просто в отпуск, но отдыхал я недолго, потому что цунами произошло через час после моего приземления. Я пробыл там три недели и еще через полтора месяца вернулся еще на две. Вообще я увидел  общество в состоянии глубокого шока, потому что мы ездили по всем пострадавшим районам и общались с людьми, которые потеряли практически все, что у них и так было. Понятно, что такие катастрофы сильнее всего ударяют по тем, кому и так нелегко. Люди более богатые, потеряв свои дома, получают страховки, у них есть деньги на счету в банке. У бедных рыбаков, которые живут в деревнях, есть только их дома и лодки.

Интересно, что в таких ситуациях особенно ярко проявляются особенности менталитета. Сегодня с утра я смотрел новости, где показывали расдачу гуманитарной помощи в Пакистане, где люди, которые пришли за едой с какими-то тазиками, буквально дрались и лупили этими тазиками друг друга по голове. Я подумал, что нам очень повезло, что в Шри-Ланке не было ничего подобного. Возможно, их буддистский характер и ментальность им в этой ситуации очень помогли.

Я ни разу не видел, чтобы люди дрались за какую-то помощь – наоборот, наблюдал полное отсутствие агрессии, смиренность перед судьбой и благодарность за то, что мы помогаем.

Читать полностью в блоге

Общество платит высокую цену, когда нет доверия к информации. И если, не дай бог, у нас произойдет что-то, по масштабу равное «Катрине», мы с нашим уровнем доверия к СМИ сильно рискуем. Мы почти все уверены, что СМИ продажны и контролируемы (и в этом огромный процент правды) или не знают, как освещать события, чтобы не создавать панику, а доносить практически полезную информацию. Существует специальное поведение СМИ во время стихийных бедствий, и по этому поводу написано очень много.

Гуманитарные агентства, которые оказывают первую помощь, постоянно с этим сталкиваются. Мы сейчас работаем с ними в Гаити, Пакистане, до этого в Бирме... Уже есть специальность — гуманитарный связник, то есть человек, который поддерживает коммуникации между гуманитарными агентствами и медиа, чтобы информация доносилась до медиа быстро и качественно и чтобы ее не искажали. Это огромная область...

Но в нашей стране в случае чрезвычайной ситуации, я полагаю, государство просто усилит контроль над СМИ, что может привести к очень плохим последствиям. Что мы знаем реально о катастрофах в Китае сейчас? Если бы не отдельные смельчаки, которые вывозят оттуда видео тайком, мы бы тоже ничего не знали, как об этом не знает подавляющее большинство китайских граждан. Так и у нас: мы бы видели и слушали не реальную практическую информацию, куда пойти и что получить, а только рапорты начальников, что все сделано и премьер попал из самолета на лес. Я не знаю, сколько процентов населения, потерявших жилье в результате пожаров, получит дома. С одной стороны, возможна показуха: 10% построят, а остальным нет. С другой стороны, у государства есть деньги, впереди выборы — может, повезет хотя бы 70% пострадавших. Но я не знаю... Нет общественных организаций, у которых есть возможность четко все проверить. А государству я не верю...

Эту реплику поддерживают: Сергей Антонов, Вячеслав Орешков

Манане Асламазян

Манана, а расскажите подробнее, как работает этот связник? у него есть какая-то лицензия? кто платит ему зарплату? почему ему верят и одна сторона и другая?

Я нахожусь в гуще событий обсуждения этих проблем: тема пожаров и их последствий сейчас активно обсуждается на телевидении, а меня приглашают как эксперта по погоде. Я  имею возможность наблюдать, как прогрессирует с точки зрения человеческих отношений общество — это спонтанная помощь, переход от безалаберности к пониманию проблемы.

Горе сплачивает людей — люди приходят друг другу на помощь. Поначалу люди еще продолжали жечь фейерверк и выезжать на пикники, а потом перестали, стали вести себя разумнее.Сейчас погода изменилась, все моментально все забыли. Не думаю, что это будет иметь долгосрочный эффект, но это важная жизненная заметка.

Реакция американцев на ураган «Катрина» и дальнейшие события вокруг него пролегла строго по классово-политическим границам.

Кто-то считал, что все раздуто для того, чтобы обвинить Буша и республиканцев, кто-то, наоборот, что вся шумиха делалась намеренно с целью наезда на демократов в правительстве штата. Людей было очень жалко, но через месяц все бы забылось, как забываются авиакатастрофы, пожары, землетрясения и т. д. Но это был предвыборный год, и «Катрина» сильно повлияла на то, что республиканцы оставили Белый дом.

Насчет того, как этот ураган повлиял на мой близкий круг: моя сестра Таня каждый год ездит в Новый Орлеан с группой таких же единомышленников и чистит дома, кварталы. Она говорит, что там до сих пор 30% площади в аварийном состоянии, про людей забыли.

Думаю, что «Катрина» напомнила американцам, что не стоит доверять своему правительству: оно, может, и поможет, но либо слишком поздно, либо слишком мало, либо вообще сделает не так, как надо. Люди вспомнили, что надо полагаться на свои силы. А вот правительство (хоть оно и поменялось с тех пор на демократов) не научилось ничему, и пример тому — действия по ликвидации разлива нефти в Мексиканском заливе.

После «Катрины» американцы четко усвоили, что если покупаешь дом ниже уровня моря, то рано или поздно море до него дойдет. По этой причине более 40 процентов домов решили не строить на старом месте.

Как еще повлияла «Катрина» на США? Страховка от наводнений сильно подорожала.

Я согласен с тем, что общая беда людей объединяет, а горе, связанное с неспособностью человека противостоять стихии, впоследствии разобщает: люди начинают искать виновных (государство, пожарные, сосед, муж...), вместо того чтобы просто продолжать жить.

Еще, конечно, любопытен такой феномен: как религиозные организации используют природные катастрофы, чтобы объяснить, истолковать что-то в свою пользу. Меня поразили некоторые служители церкви, которые уверяли общественность, что пожары в России — это божья кара за выставку «Двоесловие». По-моему, такие зерна сомнения, посеянные в обществе, тоже не служат сплоченности людей.

Мы многоуровневые существа, и когда катастрофа заканчивается, на уровне сознания стресса уже нет, но наш мозг продолжает жить и функционировать в режиме осадного положения. Он продолжает продуцировать образы опасности, он продолжает жить в том режиме, который обеспечивал ему ранее какую-то форму приспособления к трудностям жизни. Он воспроизводит в виде фантомов те ситуации, которые раньше были наяву. Они говорят о том, что доверия к миру нет.

Стресс ушел, а инерция осталась.  Если машину разогнать, а потом ударить по тормозам, она со скрипом пойдет дальше. Это как раз тот самый случай: мы со скрипом идем дальше. Теперь мы начинаем ожидать неприятностей, где раньше бы не стали, превращаемся в параноиков. Мы сами создаем их себе, чтобы подтвердить свои ожидания.

В качестве ответа на вопрос, научается ли общество чему-то хорошему после подобных катастроф, я вспомню анекдот: Муж застает жену с любовником, в результате чего тот прыгает с 10-го этажа. Пока летит, он думает: "Господи, зачем я связался с этой женщиной, как я мог? У меня там семья, любимые дети,дорогая мне жена, больше я никогда ничего подобного не сделаю..." В этот момент он падает в огромный сугроб и не разбивается. Он думает: "Летишь всего  три секунды, а такие мысли дурацкие лезут". Мы мастера давать обещания, мы мастера верить в собственные фантазии. Когда люди расстаются с соседями по больнице, они клянутся себе и друг другу, что после больницы встретятся. Но этого как правило не происходит. Жизнь захлестывает. Мы устроены так, что постепенно вытесняем из сознания неприятные переживания и все с ними связаноое, даже альтруизм.

При этом совершенно отвратительно и бестактно ведут себя чиновники. Они продолжают отчитываться о своих победах - виновата погода, жара, кто угодно, только не они. Разрыв между так называемой элитой и простыми людьми вырос как никогда: люди поняли, что им рассчитывать абсолютно не накого - ни на мчс, ни на пожарных, ни на муниципалитеты, ни на кого - никто, кроме твоего соседа тебе не поможет.

"Психология — величайшее мошенничество XX века", — так высказался английский философ Коллингвуд. Я стою на этой же точке зрения. Всегда человек, перенесший потрясение, относится к обычным житейским делам с большей терпимостью и легкостью.

разве плохо, если человек переживает и хлопочет о детях, семье и других житейских мелочах?

Как и после 11 сентября, после «Катрины» люди перестали верить во всесилие своего правительства, все больше людей стало надеяться только на свои силы: строить гигантские подвалы, огораживать себя большим забором, покупать продукты на два года вперед, закупать целые арсеналы оружия.

Михаил, значит ли это, что люди стали больше рассчитывать друг на друга, на соседей, на соотечественников в целом? или этими заборами они отгородились от людей вообще?

стали больше недоверять соседям

видимо, это и есть тот самый -- худший -- вариант развития событий, о котором меня предупреждал социолог Яницкий.

Вера Шенгелия Комментарий удален

В течение всего времени, когда Россия была объята пожаром, а Москва была в дыму, мы работали, не покладая рук. И у нас с моими коллегами было какое-то удивительное чувство единения, мы чувствовали себя по меньшей мере героями, нам казалось, что мы выдерживаем что-то невозможное и очень гордились друг другом. Сейчас, когда все прошло, мы продолжаем трудиться, у нас много дел, и нельзя сказать, что я вижу какие-то поразительные изменения в наших отношениях. Они ничуть не ухудшились и не изменились: мы по-прежнему нужны друг другу и у нас много общих дел.

Что касается вообще наблюдения о разобщенности общества после катастроф, то социологи правы, конечно. Это можно наблюдать и в семейной жизни: когда перед людьми стоит общая проблема, у них возникает командный дух, который позволяет проблему решить. Этот дух их сильно объединяет: моментально люди распределяют роли, решают, кто чем будет заниматься. Когда проблема решена и необходимость в командном духе отпадает, возникает ощущение чувство ненужности, а оттого незащищенности. Ведь люди очень хотят чувствовать себя нужными.

И когда ты в беде кому-то нужен, даже просто растаскивая бревна или совершая звонки и кооперируя людей, то человек чувствует себя счастливым, нужным, полезным, значимым, вовлеченным. А когда беда проходит, то опять каждый сам за себя, отсюда -- нарастает чувство тревоги, которое усугубляется только что свежим воспоминанием о том, как только что было трудно, но интересно быть вместе.

Я очень хорошо помню день, когда в Армении произошло землетрясение, унесшее жизни десятков тысяч людей. Мне тогда было шесть лет, и эта катастрофа осталась одним из самых сильных воспоминаний детства, хотя меня и моих родных напрямую она не коснулась. Мы тогда жили в Ереване; там сила толчка была намного меньшей, чем на севере страны, где были разрушены до основания города.

Помню, что я сидела на уроке и смотрела в окно, когда вдруг почувствовала, как все кругом зашаталось, и деревья в школьном дворе куда-то поплыли. Было страшно и непонятно. Мальчик, сидевший со мной за одной партой, толкнул меня в бок локтем: «Перестань раскачивать парту!». В класс вбежала учительница из соседнего класса. «Нелли!, - кричала она нашей учительнице. - Землетрясение! Что будем делать?». 

Помню, что в те дни я видела много кадров с мест разрушения - то ли в газетах, то ли по телевизору. Это были страшно: развалины, гробы, спасатели, раненные, люди с горем на лицах. Потом все вокруг стали говорить о помощи из-за границы. Мне тогда тоже захотелось помочь детям, которые остались без ничего, и папа отвел меня на почту, где я высыпала содержимое своей копилки, чтобы отправить все свои сбережения в фонд помощи. Еще я тогда попыталась попроситься на работу в Красный Крест, но меня, шестилетнего ребенка, конечно, никуда не взяли.

Сейчас я вспоминаю зиму 1988-1989 годов как серое, мрачное время, когда все вокруг говорили об огромном горе. Все, кто мог, переводил деньги на помощь пострадавшим, кто-то отправлял одежду. Скоро в нашем классе стало намного больше учеников: многие из тех, кто уцелел в разрушенном землетрясением регионе, приезжали в Ереван. Новые одноклассники ничего не рассказывали о том, что пережили. И мы не спрашивали - было страшно. Но была какая-то детская солидарность: новеньких в классе не задевали, как это часто бывает в школе, а старались как можно скорее включить в свой круг. Они делали вид, что все в порядке, и мы, ереванские дети - тоже.

То, что произошло тогда, осталось со мной навсегда: боль, горе, страдания людей были где-то очень близко. Тогда я поняла, что нужно помогать тем, кто оказался в ситуации стихийного бедствия. И хотя я так и не пошла работать в Красный Крест, всегда стараюсь перечислить пусть даже небольшую сумму денег в помощь пострадавшим.

Марго, а вам как показалось, правда ли, что люди пережившие такое серьезное потрясение стали проже относиться к делам житейским?

мне вот очень сомнительным кажется это утверждение Андрея Волкова

Стихийное бедствие - это ведь испытание, и мне кажется, что оно так же влияет на общество, как и любое испытание, ни больше ни меньше. Оно может сплотить, а может и нет. Здесь дело в людях, это зависит от каждого конкретного человека. Я помню землетрясение в Армении, это особая история. Я был там сразу после землетрясения, через десять дней. Мы с московским университетом поехали помогать восстанавливать в район Спитаке (недалеко от Гюмри), в основном разбирали завалы, нужно было разобрать, чтобы дальше не начало падать.  Целый день нужно было ворочать камни или что-то строить для того, чтобы помочь выжившим людям, где-то им нужно было жить. Я никогда не забуду один момент: я стою в портянках и перевязываю их, они уже были грязные и истрепанные.

И тут подходит ко мне незнакомый старик и протягивает плотные шерстяные носки. Он был из тех армян, которым мы помогали. Вокруг было такое поистине армянское и грузинское гостеприимство, это и горе , и все равно жизнь продолжается. Люди продолжали жить. У человека погибла вся семья, он остался один, но хочешь- не хочешь, а продолжать жить надо. На нас конкретные вещи могут повлиять, но человек меняется каждый раз, любое событие в жизни его меняет. Они идет неважно вверх или вниз, но куда-то идет, не стоит на месте. Меня поразило, что у людей погибла вся семья, но при этом  они нас принимают, наливают, достают откуда-то запасы, в основном,  у них была зарыта чача.

Посиделки армянские, грузинские все равно были. Через эти слезы и какая-то радость- к ним приехали, им помогают. И сострадание, как этот старик, увидевший мои грязные портянки , взял и отдал мне свои носки.

Просто молча подошел и отдал. Первый раз в жизни меня видел! Так что стихийные бедствия влияют по-разному на общество, все зависит от конкретного человека,а не от народа или страны.

Год назад я оказался в Хакасии в день аварии на Саяно-Шушинской ГЭС. Я видел панику, недоверие властям и СМИ, более того -- недоверие любым позитивным новостям, и склонность принимать на веру что-нибудь страшное, сразу соглашаться с самым плохим сценарием. Но изменений я не увидел -- обычное отношение, обостренное катастрофой, которое прошло вскоре после того, как люди вернулись в свои дома и квартиры. Наверное это потому, что жертв, кроме погибших на станции, не было, как не было и масштабных разрушений. А вот изменился ли я, оказавшийся так близко к информационным потокам вокруг аварии (но не к самой аварии, хоть и поплавал по катерам, очищающим реку от масла и полетал на вертолетах, опрыскивающих воду какими-то реагентами) -- сказать сложно. Для меня это было, как ни кощунственно звучит, скорее приключением, рядом с которым я неожиданно оказался. 

про приключение -- это вы очень точно сказали. я тоже замечала за собой (и всегда стесняюсь этого чувства), что пока в москве был смог и ужас, мне было ужасно интересно. как люди объединяются, как друг друга поддерживают, как вместе переживают что-то страшное и непривычное.

в мирное время таких эмоций не испытать, а нам выросшим на книгах о войне, голоде и геройстве, тоже хочется какой-то настоящей проверки на прочность.

Николай Журавлев Комментарий удален

Очень точное замечание про книги, полностью с Вами согласен. Отсюда, наверное, и хобби мое любимое -- страйкбол.

Николай Журавлев Комментарий удален

Москва не изменилась, нет!

Характер моего бизнеса не позволяет сделать перерыв - клиенты, хоть и разъехались все по дачам, не считали возможным позволить нам не работать даже в самый пик.... В какой-то момент среди моих сотрудников началась паника - они стали звонить и просить позволить работать дома... мы перешли на домашний режим... на несколько дней...

Я все время был в Москве и в офисе - каждый день, и даже отдал  сотрудникам мой персональный вентилятор (кондиционера у нас нет - здание историческое, нельзя). Изображал из себя капитана, последним покидающего и т.д.

Когда стихия отступила, я заметил, что действительно, мы стали дружнее, снисходительнее друг к дуру, добрее - пережив общую почти катастрофу. 

Но мне кажется, на общий дух города - предельно враждебный, эгоистический - это не повлияло, увы...

Пожары продолжаются

В Волгоградской области в четверг случился какой-то идеальный шторм. Днем из-за ветра оборвало линии ЛЭП, и 300-тысячный Волжск почти весь остался без света. Одновременно искры от оборванных проводов подожгли высохшую траву. В результате уже к вечеру в области сгорело БОЛЕЕ 300 ДОМОВ. Два человека погибли.