Андрей Аршавин и детектор фигни

Фото: AFP/East News
Фото: AFP/East News
+T -
Андрей Аршавин и детектор фигни
От редакции
Поделиться:

Я удивилась: с какой радости мне, журналисту, пишущему о моде, делать репортаж про футболиста, про которого я почти ничего не знаю, — и отказалась. Через несколько дней мне позвонили из другого русского журнала и так же секретно предложили поработать стилистом на съемке того же «парня». Это был более понятный мне формат, и я согласилась. Больше всего меня удивило, что редакторы разных журналов разговаривали в абсолютно одинаковой конспираторской манере: оба начинали беседу с просьбы о неразглашении ее содержания, оба ни разу не назвали имени участника событий. Было и так понятно, о ком речь.

В Лондоне фамилию Андрея Аршавина многие тоже не произносят, потому что не выговаривают. Я какое-то время считала, что весь ажиотаж вокруг него — чисто русский феномен: в Лондоне и местных футбольных героев хватает. Но когда выяснилось, что снимать русского футболиста должен Юрген Теллер — журнал разослал предложение о съемке разным людям, и первым откликнулся один из самых важных фотографов в мире (потом, правда, у него не получилось по времени), — до меня стало доходить, что я что-то пропустила.

Потом я по глупости разболтала об этой съемке всем подряд. Все, кому я о ней говорила — таксисты, соседи, коллеги, подруги — в лучшем случае умоляли сфотографировать Андрея и взять автограф, а в худшем — напрашивались в бесплатные ассистенты на съемку. Из них только один человек был русскоязычным латышом, остальные — англичане, итальянцы, французы.

В день накануне съемки мой телефон разрывался от звонков. Звонили из журнала — удостовериться, что все в порядке и что футболист будет сниматься. Звонили из компании Nike, c которой у Аршавина контракт, — узнать, все ли готово (за два часа до начала), и проинструктировать насчет того, чего нельзя делать: просить прыгать — нельзя (Аршавин может повредить ногу), держать на холоде — нельзя (Аршавин может простудиться), заставлять надевать вещи, которые ему не нравятся, — нельзя (он может расстроиться), задавать вопросы, на которые ему очевидно неинтересно отвечать, — нельзя (он может разозлиться), ну и еще с полдюжины «нельзя».

Я сидела в студии, лихорадочно собирала комплекты одежды и с тоской думала, зачем я во все это ввязалась. Девушка, специально командированная из Москвы, чтобы следить за съемкой и за душевным равновесием Аршавина, уверяла меня, что он очень приятный человек, при этом категорически отказывалась выйти из студии даже на пару минут — сбегать через дорогу за чаем. «Нужно, чтобы я была здесь, когда он войдет», — твердила она. Когда мы почти уговорили ее отлучиться, в дверь позвонили.

В студию вошел невысокий парень в надвинутой на глаза шапке. С немного утрированным русским акцентом он сказал высоким голосом, ни к кому особо не обращаясь: «Хай. Ай эм Андрей».

К нему тут же бросились вся съемочная группа и неизвестно откуда взявшиеся незнакомые мне люди, ответственные за то, чтобы Аршавину было хорошо. «Как вы доехали? А вам не холодно? Тут плохо топят. Хотите, мы вашу куртку повесим в отдельную комнату и запрем на ключ? А из карманов вам ничего не нужно? Вы согласны надеть вот этот пиджак? Если не нравится, можем поменять», — говорили они наперебой.

Аршавин выглядел как героиня Одри Хепберн в фильме «Римские каникулы» в окружении придворных: было очевидно, что ему комфортно без всякой опеки, при этом он понимает, что опека ему положена по статусу. Нет, ему не холодно. И из куртки ничего не нужно, и можно ее прямо тут бросить на кресло. И что на него наденут для съемки, ему совершенно по барабану.

— Ар ю щур итс фор бой? — беззлобно поинтересовался Аршавин, беспрекословно влезая в довольно обтягивающие полосатые брюки, которые я считала своим стилистическим достижением.

— Если вам не нравится, не надевайте! — тут же подлетела девушка из свиты.

— Да не, мне, если честно, вообще без разницы.

— На вас уже тут пресса небось набросилась? — спросила я, чтобы перевести беседу в более безопасное русло.

— Не-а, — ответил Андрей, покорно подставляя лицо визажистке и щурясь от пудры. — В России — да, а тут никто пока особо не интересовался.

Он очень правильно выговаривал каждое слово, как настоящий питерский интеллигент.

— Меня знают, да, ну так это потому, что тут все повернуты на футболе. Тут каждая бабушка тебе перечислит поименно, кто играет за какой молодежный состав. И под каким номером!

Тут Аршавин расхохотался, будто вспомнил что-то, что его очень развеселило.

— Да ладно! Вас тут не просто знают — по вам уже с ума сходят лучшие люди. Вас очень хотел снимать один из самых главных современных фотографов.

— А тот, который меня снимал голым и обливал водой, тоже вроде великий, да? — повернулся Андрей к еще одной из девушек, отвечавших за его благополучие.

— Это когда вас заставили вылезти на крышу?! — трагически сдвинула брови она.

— Нет, это когда я лежал на полу и в земле ковырялся.

Ранкин? Ой, да, да, великий! — просияла другая девушка.

— А чем они все великие? — спросил Аршавин, и было похоже, что его правда интересует этот вопрос.

— Ну... наверное, тем, что они изменили подход к моде. До них вся фэшн-фотография была про деланные позы, безупречный макияж и прически, — попробовала объяснить я. — А они все стали делать проще...

— Реальнее? По-настоящему, ближе к жизни? — переспросил Аршавин.

Казалось, что теперь Ранкин и Теллер ему понравились.

— В России — самый лучший «Макдональдс», — сообщил Андрей, без особого энтузиазма облачаясь в макинтош и мокасины для очередного кадра.

— Чем лучший? — спросила я, не понимая, шутит он или нет.

— Самая вкусная еда, — с невинным видом ответил Аршавин.

— На слове «еда» прибежали девушки и начали справляться, не пора ли послать кого-нибудь за сэндвичем и горячим чаем, и выражать негодование по поводу того, что человеку приходится переобуваться на холодном полу. Человек это, впрочем, проигнорировал.

— Хорошо, что я после съемки в ресторан еду. Для меня поесть в ресторане — самый настоящий праздник. Не то что в гостинице, где я сейчас живу.

— А что за гостиница?

— В жопе, — улыбнулся Андрей. — Но до работы близко. Я сейчас в свободное время дома смотрю, в Хэмпстеде. Только никак не найду таких, чтоб с одним краном. И когда в доме много этажей, мне не нравится. Без детей было бы нормально, а с детьми все время трясешься, когда они у лестницы оказываются. Хотя вообще тут с детьми жить хорошо, наверное, — лицо у него потеплело и как-то разом повзрослело. — Одежды для них много хорошей, в Питере ее не найдешь.

Фотограф Рэм готовил все для последнего кадра — в нем нужен был мяч, и он попросил Андрея сделать подачу.

— Fantastic! — закричал Рэм, щелкая. — Какая подача!

— Да это я только на камеру так могу! — ответил Аршавин.

Я перестала понимать. Это пиар-агент научил Аршавина так себя вести? Или он действительно не осознает своего, как бы это сказать, места в мире?

— Как вам тут тренируется? – спросила я.

— Чего-то сложно! Всем нормально, а я мертвый с поля ухожу, — ответил он.

— Снято! — крикнул Рэм.

— А сапоги он с вами в одном магазине покупает? — спросил меня Аршавин совершенно невозмутимо.

На Рэме, который знает все о последних модных тенденциях, были женского вида ботфорты на каблуках. Я перевела взгляд на Аршавина и увидела, что один из уголков губ у него все-таки ползет вверх, но не очень заметно.

— Ему нравятся мои сапоги?! — просиял Рэм.

Я не нашлась, что ответить.

После съемки уставшему, хотя и бодрящемуся Аршавину пришлось сфотографироваться по очереди с моей молоденькой ассистенткой-англичанкой на ее айфон «для подружек», потом со мной для моей мамы, вдруг сообщившей, что Шава — ее любимый футболист (хотя я никогда не подозревала, что она знает о существовании такого вида спорта), и с целой индийской семьей далеких родственников фотографа.

Когда мы прощались, я наконец сформулировала свое ощущение от этого человека — моего года рождения, ниже меня ростом, отца двоих детей, великого футболиста, зарабатывающего в неделю столько же, сколько я за два года. У меня в голове всплыло выражение bullshit detector — детектор фигни. У Аршавина он как будто встроен в голову: он ловит малейшие признаки фигни за километр и аккуратно, изящно сливает их из своей жизни. Так, что никто не понимает, всерьез он или нет, — а ему все равно.

Жалко, что я отказалась делать материал для того, первого журнала.

Комментировать Всего 1 комментарий

Интересное интервью...