Александр Жолковский /

/ Москва

Заметки завсегдатая

Участники дискуссии: Михаил Семенов
Иллюстрация: Getty Images/Fotobank
Иллюстрация: Getty Images/Fotobank
+T -
Заметки завсегдатая
От редакции
Поделиться:

Недавно мы обнаружили у себя в Санта-Монике, буквально в двух шагах от дома, японский ресторанчик, где дешево и вкусно кормят суши, поят саке, подают сколько хочешь мисо, а вместе со счетом приносят еще и зеленое мороженое из чайных листьев. Сидеть можно у стойки бара или за столиком, цена все равно одна, и такая низкая, что уже от нескольких посетителей я слышал фразу «I feel like I am stealing» («Ощущение такое, будто воруешь»). Даже я, при всей своей неизбывной бережливости, иной раз даю аж 20% чаевых.

Фото: Лада Панова
Фото: Лада Панова

Обслуживают исключительно азиаты, но не все они японцы; есть корейцы, монголы, насчет китайцев сомневаюсь, вроде бы, с китайцами японцы не сочетаются (аналогично, кстати, и различие кулинарных стилей: в японских блюдах все всегда раздельно, в китайских — перемешано). Мы как-то сразу попали под крыло к рослому молодому монголу, немного знающему по-русски («Спасибо», «До свидания», «Как дела?» «Вы откуда?»), и он стал «нашим» поваром. Мы узнали, что его зовут Эдди, стали садиться только к нему, приходить только в его дни и часы, получать от него знаки внимания в виде лакомых кусочков сверх заказанного и упиваться сознанием, что у нас появился «свой» шеф. Особенно радовался я, потому что очень ценю редкие островки постоянства в непредсказуемом мире, одним из которых и объявил это место, «Хара суши», куда можно ходить в определенное время и к определенному повару. Свою консервативную определенность я простер и на самый заказ, всегда один и тот же и предельно единообразный: четыре двойные порции суши из тунца плюс дополнительная чашка риса. Более того, в своем амплуа завсегдатая я завел обычай вообще ничего не писать на бланке заказа, ограничиваясь многозначительным The usual («Как обычно»). Эдди стал с видимым удовольствием повторять этот породнивший нас пароль.

Есть несколько магических формул, употребить которые — но с полным правом, оказавшись в соответствующей ситуации и шкуре, — мечта каждого уважающего себя мужчины. Одну из них («Следуйте за той машиной!») мне однажды привелось пустить в ход ни больше ни меньше, как в Манхэттене (см. виньетку «Связи по смежности»), а другую («Это со мной») — по поводу не кого-нибудь, а вдовы Бабеля (см. «Антонина Николаевна»), и вот теперь в мой репертуар на законных основаниях вошло The usual, пахнувшее праздником, который всегда с тобой.

«Своя» официантка, Тамара Ивановна, была у меня одно время в Москве, в далекие семидесятые, — в кафе «Прага», где она по-матерински сажала и обслуживала меня почти без очереди (см. «Моя первая пицца»), но до заказа в формате The usual дело не доходило, да я и отдавал себе отчет, что, по сути, мечта это, конечно, западная, американская, хемингуэеоидная, и со вздохом относил ее осуществление в неопределенную даль. Задумавшись теперь о ее глубинном смысле, я понял, что он, в общем, тот же, что и у двух других сакраментальных формул. Речь идет о хрупком, но тем более драгоценном мостике личного контакта и доверия, перебрасываемом через безразличие огромного мира, о покрове, выражаясь по-тютчевски, накинутом над бездной.

Классическая ситуация такого рода — финал знаменитого в свое время романа Джой Адамсон «Рожденная свободной» (1960). Выкормив осиротевшую маленькую львицу, Джой выпускает ее на волю, а через год едет к ней на свидание в саванну, и та, после эффектно затянутой нарративной паузы, наконец появляется из-за деревьев, чтобы признать свою приемную мать... Если довести эту сцену узнавания до формульного блеска, получится: «У меня есть знакомая львица в Африке». Никогда не забуду небрежно-горделивую интонацию, с которой полвека назад Боря Жутовский мог обронить: «У меня на Алтае есть один занятный старик!..» (его характерное альвеолярное «тэ» прибавляло Алтаю еще больше экзотики). А из Хемингуэя вспоминается еще padrone, хозяин гостиницы в «Кошке под дождем», присылающий героине кошку, правда, не ту самую, но все равно приятно.

У The usual есть важная особенность, отличающая ее от родственных формул. Это вытекающая из самой ее сути необходимость регулярного воспроизведения. Закричать «Следуйте за той машиной!», бросить охраннику «Это со мной», да и обняться в джунглях со знакомым хищником достаточно один раз, после чего можно бесконечно об этом рассказывать, писать мемуары и ставить фильмы. Иное дело — The usual. Взялся выступать в роли постоянного клиента, изволь подтверждать свой статус снова и снова. А это проект более честолюбивый, но, соответственно, и более рискованный, особенно в динамичном Лос-Анджелесе, где все декорации и сценарии подвержены неожиданной смене: освоенные было магазин, ресторан, кинотеатр, программа аспирантуры, структура вебсайта... перестраиваются, расцветают, разоряются, закрываются, переезжают, исчезают со сцены, целые кварталы сносятся, знакомые продавцы, парикмахерши и коллеги деваются неизвестно куда...

Нет, наше «Хара суши» пока не закрылось, а напротив, становится все популярнее и многолюднее, причем качество еды не страдает и цены не растут. В какой-то момент, правда, изменилась вдруг форменная одежда поваров, приобретя более строгий, отчетливо японский и совершенно унифицированный вид — черные халаты, черные шапочки, без каких-либо индивидуальных вариаций. Это повышенное единообразие я мысленно приветствовал, да оно и не мешало нам узнавать своего Эдди. Но в новом наряде он проработал недолго. В очередной из «его» дней его не оказалось на месте, то же повторилось еще и еще раз — он как в воду канул. На наш осторожный вопрос (а ничего большего японский стиль общения не допускает) нам ответили, что Эдди больше у них не работает.

Что делать?! Погоревав, мы решили приручить кого-нибудь из других поваров и вскоре остановили свой выбор на Тоши. Это был внушительного вида японец, почти не говоривший по-английски, раза в два старше девятнадцатилетнего Эдди, внешне не столь очевидно отличавшийся от остальных, но мы стали старательно привыкать к нему, а он, как можно было заключить, к нам. Готовил он не хуже, а может быть, даже лучше Эдди (все-таки настоящий японец) и вскоре тоже начал баловать нас дополнительными деликатесами по собственному выбору. Приходя и уходя, я стал с подчеркнутой благодарностью кланяться ему, демонстративно закрепляя возникшую близость. Интимности в ней было меньше, чем с Эдди: одно дело — свой брат татаро-монгол, совсем другое — непроницаемый японец, но, как было однажды сказано, других писателей у нас для вас нет.

Мы стали водить туда знакомых, но однажды вышла накладка. Мы пошли с Ладиной подругой детства, приехавшей погостить из Айовы, трех мест у бара не нашлось, да втроем там разговаривать было бы и неудобно, и мы сели за столик. Поэтому свое The usual мне пришлось не произнести устно, а написать на бланке, но все равно свои заказы мы через официантку послали лично Тоши. Для верности, однако, я подошел к стойке бара и исполнил свой обычный ритуал с поклоном и приветствием. Японец отвечал тем же, и я вернулся к столику довольный, чтобы доложить Ладе, что контакт установлен, и глазами показал ей на Тоши. Но она сказала, что это не Тоши, Тоши — вон там, в другом конце бара, она видела, как именно ему были переданы наши заказы. Я перевел взгляд с моего кандидата в Тоши на ее, потом обратно и должен был признать, что различить их не в состоянии. Однако тщательные дальнейшие наблюдения показали, что права Лада, и перед уходом я адресовал свои поклоны уже этому настоящему Тоши, назвав его по имени, и он не возражал, а тоже дружественно поклонился в ответ. Но и это, строго говоря, ничего не доказывает, и что он там себе в своем зазеркалье о нас думает и до какой степени нас выделяет, покрыто мраком неизвестности.

В общем, хаос под покровом, накинутым на бездну, продолжает шевелиться, и на память приходит еще один аналогичный проект:

«[Манилов] думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах».

P. S. Немного лингвистики. Хара по-японски значит «живот» (отсюда и харакири), с коннотациями «душа, личность» (ср. рус. живот в смысле «жизнь»), например, хара-гурой, букв. «живот-черный», значит «злой, подлый». В имени Тоши, вроде бы, проглядывают смыслы «беглый взгляд», «ясновидение» и «боевой дух». А наше спасибо звучит по-корейски, как сообщила смешливая официантка, опознавшая в нас русских, неприлично, — типа английского F-word. Собственно, сказала она, достаточно одного с-п, два — уже перебор. Сначала я даже не понял, какие два, поскольку никогда не воспринимал спасибо как редупликацию одного и того же слога: съп-съп. Век живи — век учись..

P. P. S. Сегодня мы снова были у Тоши, и Лада его сфотографировала, а он не только разрешил это сделать, но и самым недвусмысленным образом продемонстрировал интимность нашего знакомства: что-то сказал по-японски официанту — и тот принес мне вилку. Эдди в свое время тоже заметил, что я не пользуюсь палочками, и следил, чтобы мне подавали вилку, а один раз даже снабдил меня ножом. Но то Эдди, а это Тоши. От него и хула — похвала.

Фото: Лада Панова
Фото: Лада Панова

 

Комментировать Всего 1 комментарий

Про магические формулы - гениальная идея.