Пражская ночь

Павел Пепперштейн написал захватывающий интеллектуальный триллер, который выходит в апреле в издательстве «Амфора». История профессионального киллера разворачивается на фоне барочных красот Праги и псевдонаучной конференции «Политическое значение весны». Автор ответит на вопросы участников проекта

+T -
Поделиться:
Иллюстрация: Иван Разумов
Иллюстрация: Иван Разумов

1 мая 200… года в Прагу прибыл один человек. Это был я – Илья Короленко, человек пригожий, незаметный. Взгляд мечтательный, волосы на темени закручиваются в горячую младенческую спираль. По внутреннему душевному предназначению, по миссии моей – я поэт, порою я складываю воедино несколько слов, упиваюсь их магией, их нелепым колдовством, я один из немногих, кто еще поддерживают этот некогда священный огонь, недавно полыхавший лесными пожарами, теперь же превратившийся в огонек последней сигареты умирающего гиганта. Но не этим, естественно, я зарабатываю себе на жизнь. Вот уже много лет я – наемный убийца, киллер высочайшего класса. Пьет пиво «Миллер» усталый киллер. Работаю всегда в одиночку. Как так случилось, что занялся этим делом? Вся штука в зрении. Мне подарила судьба необычайно острое зрение, почти телескопическое. Итак, мне дана от природы феноменальная меткость: стреляю на любом расстоянии без промаха. По ранней молодости получал призы на соревнованиях по стрельбе, любил выебываться в тирах. Скажете, следовало бы использовать этот дар более благородным образом? Пожалуй, но так распорядилась судьба.

Впрочем, я люблю свою работу. Мои услуги стоят дорого, и заказывают мне убийства людей, которые сами запятнали себя многочисленными злодействами. Я мальчик интересующийся: прежде, чем нажать на курок, я узнаю все, что можно узнать о своем объекте. И принимаю заказ только в том случае, если в душе моей возникает терпкое чувство: да, эту жизнь я хочу оборвать, да, я желаю стать автором (ну, или соавтором, если вы религиозны) точки, что завершит биографию данного человека. Я поставил немало таких точных точек – и ни об одной не жалею.

Я вовсе не жестокий, не злой. Скорее, наоборот, – веселый, добрый. Таким и должен быть ангел смерти, не так ли? И есть еще совсем сокровенная причина, почему я занимаюсь этим делом. Я уже сказал вам, что я – поэт, но прежде, чем я вступил на стезю наемного убийцы, я долго – слишком долго – не писал стихов. Нечто остановилось, замерло во мне. Я чувствовал: все, что сладкозвучно лепечет мой мозг, все, о чем плачет и хохочет мое сердце, – все это не то. Не то. Хоть я и могу прикинуться нарциссом, но ума мне хватило, чтобы понять – все мои чувства, все мои наслаждения – все это не имеет никакого значения. И вообще дело не во мне. Не во мне.

Итак, я долго не писал стихов. Признаюсь, я вовсе не страдал, не звал ни музу, ни демона, жил в свою радость, впитывая горечь и сахар существования, но нечто простаивало во мне, некий поэтический аппарат оставался невостребованным, а я ведь осознавал всего себя чем-то вроде резного столика, удерживающего на себе этот обледенелый аппарат. Жил я весело, скромно. Выпивал. Прекрасные девы дарили мне немыслимые наслаждения. Любил читать, спать. Денег почти не водилось. Я не обращал. Молодость. Почти бесконечная. Но капитализм крепчал окрест меня, сжимал пространство, скрипел клычками, давил на горло. Я понял, что больше не удастся жить просто так, как трава небесная: вольно, пухло, пузырчато и поэтически беспечно.

Мое красивое, абсолютно не запоминающееся лицо. Это еще одно странное свойство моего существа – мое лицо невозможно вспомнить (это обстоятельство помогает мне в моей работе). Даже я сам никогда не в силах вспомнить свое лицо, и каждый мой взгляд в зеркало – встреча с незнакомцем.

Я – правнук великого писателя Короленко, написавшего «Дети подземелья». Да, я тоже из них – из детей подземелья. Я – чадо глубокого советского мира, дитя его последних прощальных вибраций. Этот великий мир, подаривший мне младенчество, более не существует, его извлекли на поверхность, с него сорвали покровы – подземные океаны его иссохли, а великие влажные тени, его наполнявшие, сожжены безжалостным солнцем Капитала. Это больное солнце катастрофически пухнет, растет, как всем известно, и в его сердцевине отчетливо видна черная дыра – антибудущее. Та космическая норка небытия, куда весело катится наше золотое яблочко.

Отец мой – детский психиатр – погиб от руки одной из своих пациенток, сумасшедшей девочки. Мне исполнилось тогда 4 года. Мать моя – офицер КГБ, сейчас ей за семьдесят, но она по-прежнему работает в органах – чем там занимается эта старая женщина, мне неизвестно. Я рос у бабушки с дедушкой среди книг, увлекался поэзией, математикой, общественными науками. Никто, кроме меня самого, не занимался моим воспитанием. Дорогою свободной я шел туда, куда влек меня свободный ум. Он влек меня аллеями веселых грязных парков, музейными коридорами, сухими тропами южных склонов, черными комнатами моих друзей.

Иллюстрация: Павел Пепперштейн
Иллюстрация: Павел Пепперштейн

Нередко в компании собутыльников, если ложился в ладонь приличный ствол, развлекал я их стрельбой по пустому стеклу. Стрелял и по игральным картам, и по географическим – тонкую атласную карту мира вешали на дерево на ветру: она шелестит, извивается, словно флаг, я стою поодаль, смотрю в сторону, и тут кто-то крикнет: «Москва», – и сразу я делаю выстрел с разворота, не целясь. И, будьте уверены, пулей пробито сердце нашей Родины.

Некоторые из моих приятелей по воле девяностых ушли в криминал, кое-кто из них достиг в этих злых мирах даже некоторых высот – они и предложили мне работу, впечатлившись моей меткостью.

Предложили за очень приличные деньги застрелить одного человека. Человек этот в своих делах не гнушался ничем, запятнал себя всеми возможными пятнами, охраняли его тщательно, и брать такую птицу следовало только с очень большой дистанции, и успеть за считанные секунды, пока он вылезал из машины и сразу же скрывался за спинами телохранителей на крыльце своего банка.

Я вначале отказался. Меня пытались убедить, показали даже тайный фильм о нем, снятый скрытой камерой, но видение истязуемых кооператоров не впечатлило меня. И так было ясно, что клиент заслуживает смерти. Я снова отказался. Было как-то лень.

Но потом, блуждая по московским дворам, я как-то раз приблизился к одному страстно обожаемому мной домику. Сколько себя помню, то летними ночами, то зимними смотрел я на этот дом, а он всегда стоял необитаем, с плотно заколоченными окнами, ветхий, загадочный, и прятался в густой тьме запредельно прекрасных деревьев, – крошечный особняк. Его лепные фавны и нимфы в тополином пуху, в лепестках, в снегу, смотрели нежно, загадочно и смешливо, вечная молодость лучилась на их лицах, а в ямочках на их щеках скопилась ироническая пыль. Да, они оставались молоды и счастливы, эти старинные дриады и вакхи, эти девочки-нереиды, несущиеся на дельфинах над глубокими безучастными окнами. Никогда я не видел, чтобы кто-то входил или выходил оттуда, здесь все пребывало наедине с собой, в своей свободе и тайне. О, как я люблю такие места! Ради них я задержался на этой планете.

И тут я увидел, что домик этот окружен новым забором из гофрированной стали, и на нежных лицах нимф появился испуг, да и весь домик смотрел из-за забора как арестованный. Его приговорили. Осудили на смерть и волшебные деревья, составляющие его магическую свиту. Огромный билборд, возвышающийся над стальным забором, изображал новое здание, которому предстояло вскоре здесь возвыситься: мертвенно синее, клиновидное, с импозантными квадратными окнами. Банк. Я прочитал название банка и сразу вспомнил, кому он принадлежит. На следующий день позвонил своим знакомым и согласился на их предложение.

Согласился убить человека, и это я, нежный, добрый белокожий поэт, который прежде разве что на комаров поднимал белую руку! Я тоже считаю, что гений и злодейство несовместны, но мне-то зачем быть гением? Мне совсем не это интересненько.

Иллюстрация: Павел Пепперштейн
Иллюстрация: Павел Пепперштейн

Мне интересненько, чтобы жили нимфы и фавны в глубине черного сада, чтобы жил старый домик. Мне удалось продлить жизнь этого особняка почти на десять лет – я горжусь этим деянием. В этом домике жила тайная душа нашего города. Ее убили. Его все равно снесли, огромные тенистые деревья спилены, и там возвышается уже не синий клин, а другой банк, отель, бутик, ресторан, срань, апофеоз.

Но я отомщу. Постепенно погибнут все, кто сделал это: главы строительных компаний, заказчики, архитекторы... все.  Всех найдет меткая пуля. И больше всего хочется взять на прицел главного виновника космического злодеяния, человека, который убил душу моего города – хитрожопого и мудаковатого градоначальника, гауляйтера Москвы, луковичного старичка, возможно, даже и не злого, а просто хозяйственного прораба, рачительного управляющего местностью, уничтожившего священный город русского мира просто по глупости (по той глупости, которая сама себя искренне считает трезвым практическим разумом), убившего священную столицу просто потому, что священное в хозяйстве не нужно. О, как хочется угостить серебряной пулей этого упырька!

Да я хотел бы перейти от заказных к бескорыстным убийствам, выбирая объект на свой вкус, но волнуюсь, волнуюсь болезненно, и все не могу перейти грань – так юная проститутка, переспавшая за годик своей работы с сотнями мужиков, трепещет перед первой в ее жизни ночью бескорыстного секса. Понимаю, что только когда убью без вознаграждения, по чистому энтузиазму, тогда только и стану real killer. Оr not?

Иллюстрация: Павел Пепперштейн
Иллюстрация: Павел Пепперштейн

Итак, я согласился. И вот я лежал, как подросток, на теплой крыше со снайперской винтовкой в руках и мысленно потешался над собой, пусть и не слишком солидным, но все же взрослым парнем, согласившимся заняться такой вот, по сути, детской поебенью, как заказное убийство: нечто из области тупых мальчишечьих игр. И только когда я поймал в круглое окошко оптического прицела седоватый затылок моего грешного клиента, мелькающий между квадратных спин телохранителей, тогда все во мне изменилось. Палец мой уже лежал на курке, за секунду до выстрела озарилась ярким светом моя душа и в голове, словно горячая детская лампа, вспыхнуло стихотворение:

О, куропатка! Ты со мной

Справляешь праздник счастья и печали.

Твой домик выспренний пираты в щепки разнесли!

Твои сокровища в пыли помоек и музеев,

А ты все веселишься, куропатка!

О Господи, как бесконечна юность!

И я сделал выстрел. Безукоризненно. Через несколько минут я уже сидел на заднем сиденье автомобиля, удаляясь от места своего первого убийства, сидел потрясенный.  Простите меня, люди бодрые, был потрясен не столько тем, что впервые в жизни убил человека, а тем, что ко мне вернулась моя муза, мой демон. Потрясенный тем, что я снова поэт.

Я не мог не попробовать еще разок. Согласился на другой заказ. На этот раз задача была еще сложнее: стрелять следовало из автомобиля, на скорости, через стекло. Но я опять сделал хороший выстрел. Я всегда делаю хороший выстрел. Один. Я никогда не стреляю дважды. И снова все повторилось: в секунду, когда я взвел курок, абрикосовый свет хлынул и наполнил мою душу, в сердце бешеным слоном ворвалась радость, а в изумленном мозгу отчетливо, как на стене Валтасарова дворца, проступили слова:

Повеяло аскезой кораблей

От той застенчивой старушки, что

Так злобно грызла локоть морехода,

Шепча при этом: Господи, помилуй!

Повеяло аскезой кораблей!

Иллюстрация: Павел Пепперштейн
Иллюстрация: Павел Пепперштейн

В Прагу я прибыл по делу: мне заказали убийство человека по фамилии Орлов.

Орлов в течение долгого времени являлся серым кардиналом одной из крупнейших преступных группировок, отметился во всех ведущих направлениях российского бизнеса, запустил свои коготки в политику, слыл одним из тайных царьков капиталистической России, но с началом нулевых годов у него возникли проблемы, дела его пошатнулись, он потерял расположение российских властей, затем его вообще решили слить: прокуратура плотно села ему на хвост, он потерял две трети своего капитала и был вынужден сбежать за границу. Он поселился в Праге, явились слухи, что он стал крайне религиозен и принял католичество. Говорили, что он постоянно проводит время в соборах, преклонив колени перед распятиями, но мало кто принимал его обращение к Богу всерьез: его помнили, как человека невероятно хитрого, осторожного и безжалостного. Из своего убежища в Праге он продолжал управлять остатками своей коммерческой империи, финансировал какую-то даже политическую партию в Москве… Что-то там плел, какие-то свои сети… Это стало раздражать некоторых людей, которые по своей жестокости и цинизму ничем не уступали Орлову, и от Орлова решили избавиться раз и навсегда. Его заказали. Да, времена меняются. В былые голы он сам заказывал многих. В частности, и я выполнял его заказы, передаваемые мне через посредников. Живым я его прежде не видел.

Прага встретила меня весенней свежестью, запахом цветущих деревьев, волнующей грозой, речным вкусом Влтавы. Этот город прекрасен до слез, и так странно, что я приехал сюда по убийственным делам.

Никакого простора для творческого киллерского поиска мне не предоставили: мне предписывалось действовать четко по инструкции. Эти инструкции я извлек из банковской ячейки под витражным потолком старого банка, где пышногрудые славянки в рубиновых косынках, взятые на просвет янтарным лучом, обнимались со снопами пшеницы и кружились в хороводах. В конверте, который я извлек из ячейки, я обнаружил листочек с указаниями на английском языке, пистолет с удлиненным стволом и глушителем, пачку денег и старинный тяжелый железный ключ. Ключ и деньги я положил в рюкзак и вышел из банка. Далее действовал по инструкции.

В определенное время я сидел за столиком определенного кафе, расположенного напротив другого кафе, и там ожидал появления Орлова. В этом кафе напротив у него была назначена встреча, ему кто-то собирался передать здесь некий чемоданчик, и инструкция предупреждала: дальнейшие действия я должен совершить только после того, как Орлов получит этот чемоданчик. В случае, если чемоданчик не будет передан ему в назначенном месте, убийство отменялось.

Иллюстрация: Павел Пепперштейн
Иллюстрация: Павел Пепперштейн

Я сидел, почитывая «Вальпургиеву ночь» Густава Майринка (мне хотелось пропитаться пражской атмосферой), и краем своего почти телескопического глаза внимательно следил за происходящим в кафе напротив: там, словно в золотом аквариуме, зависали какие-то люди за столиками, за льдистым стеклом, там было довольно людно, даже весело, японцы дружно листали путеводители, компания хлопцев и девчат хохотала, немцы завтракали, старик пил пиво, аккуратные дамы восседали парочками, куря, болтая за кофе и пирожными. Орлова пока не было. Затем появились по очереди три человека и сели в разных углах кафе. Этих троих я видел на фотографиях: личные телохранители Орлова. Через недолгое время появился и Орлов. Я даже не заметил, как он вошел в кафе. Подняв глаза от книги, я увидел, что он, ссутулившись, побирается между столиков. Он был в черном широком пальто из тонкой жеваной ткани, невысок, с большой белой головой. Действительно похож на орла, точнее, на стервятника, точнее, на птенца этих птиц: худая шея, сутулость, лысая голова, окутанная каким-то слабым светлым пухом. Я видел издали его светлые глаза цвета сильно разбавленного кофе под часто моргающими веками с белесыми ресницами. Слегка альбинос. Выражение лица казалось даже застенчивым, замкнутым, движения – скованными. Он одиноко сел за пустой столик. Сказал нечто официанту, слабо шевеля бескровными губами.

Через несколько минут в кафе появились еще двое и быстро направились к столику Орлова. Один из них нес темный чемоданчик. Этих двоих я узнал сразу же.

Да, это кафе, этот золотой аквариум, оказалось пространством, где падшие ангелы встречаются с демонами, полюбившими Бога. Одним из этих боголюбивых демонов был Орлов, а тут появилось двое крупных падших ангелов мужского пола. Я не мог не узнать их. Слишком они были мне известны по устным описаниям моих друзей. Я знал каждый пиксель их экзотического облика.

Рослые, молодые, норовистые близнецы-гомосексуалисты, известные в криминальном мире Москвы под кличками Беня Ладный и Гарри Потный. Талантливые молодые киллеры, мастера своего дела. Я даже восхищался порой их почерком, следил с интересом за их блестящей карьерой в мире профессионального киллинга. Они также издалека и с респектом наблюдали за мной. Лично прежде встречаться нам не приходилось.

Это были люди нового типа в бандитских прослойках, таких раньше и не мыслили. Оба белокожие, спортивные, гибкие. Кажется, в юности успешные гимнасты. Беня являлся растаманом в огромных дредах – голова его в шалаше из волосяных жгутьев в огромной вязаной раста-шапке моталась в такт музыке, изливающейся в его мозг из наушников. Он пританцовывал, обкуренный. Гарри же пребывал под кокаином, одет как британский клерк среднего звена, в круглых очах, а на лбу у него алела татуировка-молния.

Бен выглядел грязным, но вокруг него, как мне рассказывали, всегда витал аромат Paco Rabanne. Гарри же появлялся всегда безукоризненно одетым, словно манекен, но мне сообщили о тяжком смраде, о мучительной вони бомжа, которую этот псевдоклерк распространял вокруг себя. Откуда он брал эту вонь? Сам источал? Распылял ее по своей одежде с помощью элегантного распылителя?

Иллюстрация: Павел Пепперштейн
Иллюстрация: Павел Пепперштейн

Говорили, что эти братья были еще и любовниками друг друга, говорили даже, что они свято соблюдают обет верности друг другу, да и сами они любили называть себя «близнецами-гомосексуалистами», но эти окровавленные шуты изолгались настолько, что все это, скорее всего, являлось просто красивой легендой, порожденной их фантазией, насквозь отравленной кинематографом.

Профи-киллеры моего поколения кичились (как и я) своей незаметностью, но дух нового времени вызвал к жизни новых убийц, таких, как эти: ярких кривляк с незабываемым имиджем и страстью к сценическим эффектам. Впрочем, работали они хорошо.

В первый момент, когда я узнал их, я вздрогнул от ужаса, страшная мысль пробежала по извилинам мозга: они пришли убить Орлова. Моего Орлова. Я уже считал этого птенца своим в убийственном смысле.

Но нет, они просто коротко побеседовали с Орловым и ушли. Я смог бы, возможно, прочитать их разговор по губам, но говорил в основном Орлов, а он сидел ко мне спиной, низко опустив свою белую голову над чашкой чая. Близнецы молчали и кивали, только Гарри произнес одно слово, и это было слово «хорошо».

В конце разговора Орлов вынул из внутреннего кармана пальто конверт, а из него – фотографию, которую некоторое они втроем рассматривали. Я тоже смог рассмотреть эту фотографию (я же говорил: феноменально острое зрение): снятое крупным планом лицо некоего человека. Я хорошо рассмотрел это лицо: такого человека я не знал. Красивый мужчина средне-молодых лет, черты лица правильные, даже слегка античные, волосы светлые, глаза спокойные.

Кто бы он ни был, этот блондин обречен, – подумал я. Речь явно шла о заказном убийстве – Орлов, судя по всему, заказывал блондина. Мне стало любопытно: что за фрукт? Речь явно шла о деле чрезвычайной важности, раз Орлов решил встретиться с киллерами лично (такое не практикуется, заказы нашему брату передаются всегда через посредников).

Орлов положил фото обратно в конверт и передал Гарри. Тот спрятал, и братья ушли, оставив чемоданчик у ног Орлова. Все шло по плану, изложенному в записке. Орлов допил свой зеленый чай, расплатился и вышел из кафе с чемоданчиком в руках. Я был готов к преследованию. Он не сел в автомобиль, не передал чемоданчик своим телохранителям, вместо этого он просто побрел по шумным улицам с чемоданом в руках. Трое телохранителей врассыпную следовали за ним на расстоянии, небрежно притворяясь прохожими. Я тоже следовал за ним, но на такой дистанции, что лишь мое необычайное зрение могло держать объект в зоне видимости. Но я-то видел все.

Орлов шел по улицам, омываемый пестрой толпой и светом, одинокий в своем тонком черном пальто, ссутуленный, немного шаркая ногами. Нечто трогательное проступило в его фигуре. Чем-то он напомнил мне профессора Плейшнера из фильма «Семнадцать мгновений весны», когда тот, сутулясь, идет по улицам Берна навстречу гибели, шаркая ногами и близоруко щурясь на небо. И все же Орлов излучал опасность, вся его заброшенность была фейком.

Орлов вышел на Вацлавскую площадь, прошел мимо памятника святому Вацлаву, где в 1968 году стояли советские танки, а возле них пражские девчата в коротких юбках целовались взасос с чешскими ребятами, демонстрируя нашим хмурым танкистам последние огни своей догорающей свободы. Медленно Орлов добрел до Старой Ратуши, взглянул, как на ратушных часах золотой скелет трясет золотым колокольчиком. Прагу называют золотой, и действительно старое золото словно бы проступает тут отовсюду, проступает даже в облаках, в мелких волнах Влтавы, в свежей зелени деревьев на речных островах. Ветхость и свежесть в этом городе слиты воедино, как едины они в древнем дереве, которое по весне все оделось юными благоухающими цветами.

Иллюстрация: Павел Пепперштейн
Иллюстрация: Павел Пепперштейн

А нас вот лишили цветущей древности, лишили божественной связи времен, лишили светлого будущего, лишили нашей лени и снов, и воскресения мертвых, и жизни будущего века, и космической любви, лишили сознания! Ну да ладно – Бог с нами. Видно, не заслужили. Мы согрешили против коммунизма, извратив и скомпрометировав этот прекраснейший проект человечества, мы проехались танками по его человеческому лицу, а лицо это, проступившее в социалистической Чехословакии в период так называемой «пражской весны», было на самом деле лицом одного северного святого, одного из тех десяти праведников, ради которых Господь терпит злой мир людей. Как видите, я тоже религиозен, особенно, когда работаю.

Я работал. Счастливая радость труда вела меня улицами Праги вслед за Орловым. Орлов добрел от Старой Ратуши до Новой – Новая Ратуша (несмотря на то, что она моложе старой на несколько столетий) казалась черней и древней, словно высеченная из угля, ее статуи не шевелились, не звонили в колокольчики: они застыли раз и навсегда по углам этого угрюмого здания, в основном свивающиеся гирлянды обнаженных девушек со страдальчески прекрасными лицами. Прага это колоссальный музей скульптур, посвященных сексу и смерти. Орлов остановился возле статуи рабби Льва, святого пражского раввина.

Мудрец возвышался – огромный, черный, в ниспадающей одежде, по черным складкам его мантии сползала обнаженная красавица, охваченная то ли оргазмом, то ли агонией, из ее протянутой руки выпадала на каменную мантию каменная черная роза. Раввин по имени Лев (Лейб) жил здесь в 16 веке, во времена императора Рудольфа – он был, как сказали бы сейчас, интеллектуальной и спиритуальной звездой гетто. Ему приписывалось создание Голема, глиняного робота невиданной силы, который в какой-то момент вышел из-под контроля и предался неистовому разрушению всего. Легенда гласит, что святость его создателя тревожила отцов города, и они пригласили святого на праздник в Ратушу – на этом празднике к нему приблизилась прекрасная девушка и протянула учителю розу. На миг сердце аскета было тронуто красотой девушки и розы, раввин не удержался и вдохнул аромат, струящийся с влажных лепестков. В этот момент он умер. Роза была отравлена.

Орлов несколько минут рассматривал изваяние. Орел смотрел на льва. Затем он неуверенно потрогал каменную пятку девушки и продолжил свой путь. Он прошел мимо древних стен Клементинума, иезуитского монастыря, хранящего в себе несметное количество книг, всосался в узкую Карлову улицу, прошел мимо кафе «У золотого гада» (если бы он знал, какой золотой гад увязался за ним в этот майский денек! – я имею в виду себя, конечно). Узкая улица полнилась людьми, в основном туристами: я боялся потерять объект в толпе, но не потерял. Черная бредущая фигура с чемоданом, совершающая свою последнюю прогулку, постоянно оставалась в эпицентре моего опасного зрения. Вместе с тем нечто загадочное и прекрасное вдруг стало приотворяться в моей душе, словно бы поднимали занавес, тяжелый и роскошный, словно бы на горизонте замаячило главное место, открылась сцена… И действительно, сцена открылась…

До этого мы с моим орленком словно бы блуждали коридорами, узкими переходами старых опасных связей. И вот мы вышли на простор.

Пусть не врет добрый доктор Фрейд, что ребенок рождается с ужасом, что ему хочется забиться обратно, в тесный живой лабиринт, откуда он вышел. Нет, не хочется! Я помню, что родился с криком ликования, танцевал танец новорожденного и с восторгом приветствовал распахнувшееся вокруг меня пространство, понимая, что и в дальнейшем я буду лишь расширяться вплоть до исчезновения. О, исчезновение! Как я люблю исчезать, родненькие мои! О, холодный космос! Родной мой, холодный мой космос…

Вышли на мост. Я не утомил вас описанием города? А мне по хую, если даже и утомил! Утомляться вообще полезно. Зато как распахнулось небо над мостом – словно вышибло пробку из шампанской бутылки. Орлов шел, точнее, брел, опустив белую голову. Немного постоял, глядя на черное распятие с двумя апостолами по бокам. Над крестом ярко горели золотом древнееврейские буквы. Он смотрел, помаргивая, на лицо распятого Христа. На очень большом расстоянии я наблюдал за ним и видел, как его губы прошептали:

– Прости.

– Не прощу, – ответил я, трогая в кармане рукоять пистолета.

Прошли старый Карлов мост. На другой стороне Влтавы – другой мир, совсем другой. Карлов мост – мост между мирами. На другой стороне Влтавы душу охватывает счастье. Орлов медленно спустился в зеленые улочки Кампы, прошел бережком почти венецианской речки Чертовки – здесь было чертовски красиво. Я твердо решил еще погулять здесь сегодня после того, как сделаю свою работу. Как говорил один мой дружок и коллега: сделал тело – гуляй смело.

Иногда мне казалось, что Орлов вот-вот упадет. Казалось, ему нехорошо – он шел все тяжелее, все ссутуленнее. Возможно, он был болен.

Он дошел до лестницы, ведущей наверх – к Граду, к Пражскому Замку, и начал взбираться по ней со своим нелепым чемоданом. За ним на приличной дистанции следовали его телохранители, теряясь в струящейся по ступеням толпе туристов.

Восхождение на Град далось Орлову нелегко. Зато как великолепен был вид, открывшийся с небольшой площадки перед Замковыми Воротами! На этой площадке Орлов отпустил телохранителей. Я видел, как он остановился, достал из кармана мобильный телефон и что-то сказал в него. Трое мужчин с зернышками мобильной связи в спортивных ушах мгновенно прекратили восхождение, повернулись и пошли вниз, оставляя своего хозяина в одиночестве. Этот поступок Орлова меня встревожил. Я вообще все больше тревожился за него. Нахохлившись, смотрел он на золотой город, раскинувшийся у его ног. Затем, словно согнутый невероятной усталостью, он склонился, опустив свою изможденную голову на чемодан. Он даже как бы обнял его…

Кем он казался себе в этот момент? Христом, обнявшим свой крест? Скупым рыцарем, обхватившим заветный сундучок? Но он сразу продолжил свой крестный путь.

Орлов был всего на несколько лет старше меня, но выглядел чуть ли не стариком: что так изъело его в цветущую пору мужского века? Болезнь? Власть? Грехи ли, страхи ли?.. Грязная энергия гигантского бабла? Я чувствовал, что уже почти люблю его надломленную походку, его согбенный черный силуэт.

Он вошел в Замковые Ворота и побрел по узкой средневековой улице Града. Я следовал за ним. И я всеми фибрами своего существа ощущал: мы приближаемся. Приближаемся к Главному. К Главному Месту.

Комментировать Всего 9 комментариев

Один из главных героев романа — Прага. Почему вы выбрали этот город не только в качестве декорации, но и как «гений места»? Что он значит лично для вас?

(Павел ответил на наши вопросы по телефону)

Я очень люблю этот город. Я долго в нем жил, и, может быть, из всех городов Прага — наиболее хорошо мною изучена. Кроме того, проживал я там в особо впечатлительном возрасте, с 14-ти до 18-ти лет. 

Вторая причина в том, что эта повесть является в некоем смысле оммажем Майринку, который принадлежал к мистическим кругам своего времени. В частности, Майринк изложил легенду, бытовавшую в этих кругах и гласившую, что в глубокой древности два города были построены практически одинаковыми: это Прага и город Праяга где-то в центральной Индии. Поэтому в романе Прага рассматривается как некое мистическое сердце Европы. 

Также не слудует забывать, что роман написан в 2008 году, то есть в год юбилея Пражской Весны.

Эту реплику поддерживают: Марина Кирилина

Как бы вы сами определили жанр этого произведения?

Я бы определил это как небольшой роман, написанный с использованием приема, который обладает для меня определенной принципиальной идеологической ценностью. Речь идет не о достижении определенного эффекта, а о догматике, которую я исповедую, и которая связана со слайдингом между жанрами. В данном случае достаточно четко прослеживается как минимум трехступенчатый слайдинг. Вначале идет детективное криминальное повествование, затем —политически окрашенное, соверменное освещение событий, такая политическая аллегористика, и в конце все это переходит в мистическое повествование.

Что озачает в системе координат романа имя героя и его родство с Владимиром Короленко, одной из икон русского критического реализма?

Имя «Илья Короленко» имеет несколько обоснований. Начнем со звучания самого имени Илья: в какой-то из моментов герой говорит, что в детстве его спросили: «Как тебя, мальчик, зовут?», на что он ответил: «Меня зовут Илья, что означает "или я, или не я"». Эта фраза, конечно же, явным образом объясняет, почему героя зовут Илья.

Не просто так Илья является и потомком писателя Короленко, который был кумиром русской интеллигенции, а сейчас забыт настолько же, насколько забыта сама суть русской интеллигенции, причем ею же самой.  В некотором смысле роман еще и о состоянии этой социальной прослойки. О поэте и о том, чем он занимается в современном мире.

В романе есть интересные параллели между Пражской Весной 1968 года и Чили 1973-го. Альенде и Дубчик как герои несостоявшихся революций. Чем вас привлекают эти исторические фигуры?

В истории ХХ века были всего две заметные попытки построить свободное социалистическое общество, котроое, с одной стороны, было бы лишено тоталитаризма советского типа, обеспечено свободой высказывания, свободой печати и другими важными политическими свободами, а с другой, — избавлено от диктата капитала и лишено капиталистической структуры. Сейчас этому опыту не придается никакого значения, но думаю, скоро это изменится, потому что другого пути нет. 

Поэтому эти две революции представляются мне очень важными. Кстати, их нельзя назвать провалившимися. Они были в какой-то момент подавлены, но до тех пор — вполне успешны.

Павел, на Ваш взгляд, почему в последнее время отечественных литераторов так привлекает "ангельская тема"? Только на сайте Сноба есть, как минимум, три недавних истории, где действующими лицами являются ангелы (Петрушевская, Толстая, Старобинец) - где-то они падшие, где-то прячутся за анаграммой, но суть от этого не меняется. Вот и Ваш герой тоже имеет к этой теме прямое отношение.