/ Нью-Йорк

Пылесосы свободы. 1991 год — каким он виделся из Америки

Майский номер журнала «Сноб» — специальный. Он посвящен 1991 году. Году, когда перестал существовать СССР. Когда каждый, кто ощущал связь с исчезающей страной — географическую ли, родственную ли, ностальгическую ли, — оказался перед выбором: где жить дальше. Кто-то предпочел остаться. Кто-то уехал. Были такие, кто вернулся и не узнал страну, которую когда-то покинул. Остаются и другие — те, кто не готов вернуться по сей день. И уже выросли совсем иные — те, кто не ощущает себя в ответе за «рожденных в СССР»

Фото: Getty Images/Fotobank
Фото: Getty Images/Fotobank
+T -
Поделиться:

В 1991 году для тех, кто давно эмигрировал из СССР в США, бывшая родина была бесконечно далека. Казалось, что она навсегда осталась в прошлом. И не только потому, что тогда не было интернета или мобильников, которые так сузили мир и сблизили людей. Тут были, скорее, психологические причины.

Покидая СССР в 70-е годы и в начале 80-х, мы уезжали навсегда. Без возможности вернуться. Пересекая границу, мы ощущали внутреннее отчуждение, и постепенно интерес к тому, что происходило на далекой родине, притуплялся. Тем более что там ничего и не происходило. Был застой, который до 1986 года так не назывался, но именно так воспринимался. Где-где, а в Союзе никогда ничего измениться не может.

Владимир Войнович написал «Москву 2042», блистательную оду застою, показав СССР середины XXI века, где в футбол играют пожилые орденоносцы, заслуженные атлеты, в Москве построен «коммунизм в отдельно взятом городе», а продукты питания производятся из утилизированного дерьма, «вторичного продукта».

Ночь темнее всего перед рассветом. «Москва 2042» была опубликована в 1986 году в Ann Arbor — в СССР у власти уже был Горбачев, и лед тронулся.

Но мы этого не замечали — даже когда в 1987 году «стали выпускать» и в Америку потянулись жители Союза, мечтавшие о «заграничных» материальных благах. Казалось бы, они были первыми ласточками перемен на далекой родине. Но их появление нас не удивило и ничего нового к общей картине не добавило: мы и так прекрасно знали, что с этими самыми материальными благами дела в Союзе обстоят чудовищно, а советская экономическая система провальна. Первый день в Вене (перевалочном пункте эмигрантов), с ее яркими элегантными витринами, одеждой и продуктовым изобилием, не забыл никто из нас.

Именно за всеми этими радостями, за одеждой, колбасой и видеомагнитофонами, ехали в Америку наши соотечественники, которые на Брайтоне тут же получили прозвище «пылесосы» — за то, что подбирали все, что не было прибито к полу. Они целыми днями рыскали по магазинам, возвращаясь с обильной добычей дешевейшего ширпотреба, постепенно забивая квартиру чемоданами и сумками. Тогда же я впервые услышал слово «перевес».

Свой «пылесос» тогда, казалось, гостил у каждого. «Пылесосы» вызывали презрительную усмешку. Дело было не в бедности, которая могла бы вызвать сострадание, — но «пылесосы» не были бедны, как, например, жители третьего мира. Бывшие соотечественники были алчны до ширпотреба, знали все марки видеомагнитофонов (видаков, говорили они) и презирали все, что не JVC.

В общем, эти вестники с родины были персонажами анекдотическими. Политические новости, доходившие до нас из статей в «Огоньке» и других советских газет и журналов, тоже всерьез не воспринимались, казались наивностью, шутовством, чем-то из прошлого, что ли, века. Там обсуждали Ленина-Сталина и стремились вернуться к «чистому» ленинизму, размахивали руками на бесконечных съездах; в Союзе писателей литераторы дискутировали на животрепещущую тему, может ли человек неславянских корней хорошо писать по-русски… Отнестись к этому всерьез было невозможно.

То есть было понятно, что в СССР происходило какое-то движение, но оно казалось броуновским, хаотичным, совершенно не поступательным. Ведь там же никогда ничего не поменяется.

В 1988 и 1989 году я, как и многие, съездил в Москву, но эти визиты ничего в моем представлении о России не изменили. Скорее это было возвращение в детство, причем буквальное. Мои бывшие одноклассники жили в тех же квартирах, с той же мебелью, с теми же родителями и с теми же номерами телефонов — разве что с уже довольно взрослыми детьми. Меня все время подмывало спросить у них, что мы в школе проходили по химии эти последние пятнадцать лет. Ну и еще я привез из Москвы кучу разных смешных историй. Пересказывал друзьям телерепортаж о том, как вокруг чернобыльского атомного реактора началась посевная, но колхозников от радиоактивной пыли предохраняют пластиком. И действительно, показаны были украинские пахари на тракторах, скрытые за прозрачным целлофаном как в папамобиле Иоанна Павла I.

Словом, комический эффект только усиливался. Серьезности происходящего в СССР мы не понимали, хотя сигналы были. Например, у нас в семье тоже был свой приезжий «пылесос», а именно моя сводная сестра из Нижнего Тагила. Когда 14 декабря 1989 года умер Сахаров, мы с ней гуляли по Нью-Йорку. Я ей об этом сказал вскользь — и был поражен, когда она оставшиеся полдня безутешно прорыдала.

У меня не было человека за пределами круга моих родных и близких, по которому я мог бы так скорбеть. Я тогда впервые вдруг осознал, как мы друг от друга отличаемся — мы и они. Застой застоем, но за этим «ничего не происходит» предыдущих пятнадцати лет был опыт, который сильнейшим образом повлиял на моих соотечественников и который был мне чужд. Был Афганистан, были умирающие друг за другом генсеки, был, в конце концов, весь этот сюрреализм, когда страна жила в подвешенном состоянии, в ожидании бог весть какого Годо.

И вот наступил август 1991-го. Мы по-прежнему плохо понимали, что происходит, но одно осознавали четко: это уже реальность. Причем для нас, уехавших из СССР в 70-е годы, события виделись, возможно, более серьезными, чем для тех, кто жил в тот момент в Москве. Танки в городе, комитет путчистов. Сразу вдруг вспомнился тот страх, с которым мы жили в СССР. Конечно, чего еще можно было ожидать. Пришли взрослые люди с погонами, и закончились игры в демократию. Доигрались.

Взрослые люди в погонах оказались шутами. Разношерстная безоружная толпа на баррикадах повернула вспять танки. Собственно говоря, примеры подобных народных восстаний уже были нам известны: за два года до 1991-го были Прага, Берлин, даже Бухарест. Но все-таки это был чужой опыт.

А тут в главной роли выступали мы сами, то есть те, кого мы привыкли считать неспособными на такую дерзость по отношению к власти. По телевизору нам показывали совсем других людей, не похожих ни на серую массу наших бывших соотечественников, ни на смешных, наивных, алчных «пылесосов». ТАМ, оказывается, может что-то поменяться. И весь мир следил за переменами, затаив дыхание, потому что это было для него важно, важнее, чем бархатные революции в Чехословакии или Румынии, важнее падения Берлинской стены.

Я звонил друзьям в Москву, они смеялись, рассказывали, что поперлись к Белому дому с двухмесячным сыном. Пришли, а их прогнали. Куда, мол, вы с грудным-то младенцем?

В самом конце августа 1991-го меня как осенило. В обеденный перерыв я сорвался с места и помчался в магазин советской книги «Камкин» на Бродвее, где купил несколько советских изданий, годами пылившихся на полках. Переретушированный, жуткого качества печати праздничный альбом «Поездка Л. И. Брежнева на открытие памятника “Мать-Героиня” в Киеве» и еще несколько похожих шедевров. Я вдруг осознал: страны, в которой я вырос, больше не существует.

Комментировать Всего 23 комментария

Леш, а тебе сколько было лет, когда ты уехал? И какой это был год?

Мне так странно читать о пренебрежительном отношении к бывшим соотечественникам в те годы. Мы же все так или иначе через это прошли. Зачем же насмехаться над теми, кто просто-напросто прошел позже нас?

На меня в 93 году, почти сразу, когда я начала работать, произвела впечатление совершенно другая история. Российский коллега пошел в Амстерадме в ювелирный магазин, чтобы найти маленькое колечко с бриллиантом для своей невесты. Когда он заговорил с очевидным русским акцентом, продавец побледнел и, запинаясь, начал оправдываться: "Сэр, вчера уже приходили русские и всё, что дороже десяти тысяч, скупили".

Да, есть некоторый антагонизм между разными волнами эмиграции ...

Антогонизм несомненно есть, Иосиф. Или скорее был.

Но тогда это еще не была эмиграция. Это году в 87-88 начали приезжать люди в гости. "Пылесосы" это так звали гостей.

Моя тетя работала в ООН и присылала мне разную музыку. В том числе эмигрантский шансон. Песенку про родственничков-"пылесосов" я до сих пор помню:)))

Токарев, наверно?

Году в 88 приехал в гости брат, он весь НЙ знал по шансону Токарева. Про желтое такси и Брайтон. Ну как же, говорил, а в той песне ж? Я ничем ему не мог помочь в этом. Токарев прошел мимо меня.

Не очень понял, о чем ты, Лена. О том, что в 93-м году уже появились новые русские? Возможно ты права.

Ой, прости, забыл ответить на первый вопрос. Мне было семнадцать и год был начало 1974го от Рождества Христова.

Да я о всяком-о разном...

Я не люблю, когда инстранцы свысока относятся к России - это было моим аксиоматическим условием участия в телепроекте про Россию, над которым я сейчас работаю.

А, почитав твою статью, я вспомнила, что я в такой же степени не люблю, когда в пренебрежительном ключе кто-то из нас говорит о людях, на месте которых и мы вполне могли быть....

Эту реплику поддерживают: Mark Davidovich

Я в этой статье описываю свои ощущения от того, как это было. Должен тебе признаться, что слово "пылесос"--крайне пренебрежительное, ты безусловно права--придумал не я. То, что тебе не нравится, что к приезжим из СССР в те годы наша эмиграция относилась с пренебрежением наверно характеризует тебя с наилучшей стороны. И это замечательно. Но никак не распостраняется на сам факт этого отношения. Или ты хочешь, чтобы я написал--к приезжим из СССР тогда на Брайтоне относились с огромным уважением и даже пиететом? Так этого, увы, не было. А что ты могла оказаться на месте тех людей, к которым относились с принебрежением--да, ты в этом опять же права. И я мог на их месте оказаться. Очень даже легко.

Леш, я возражаю, не против информации о том, как было, а о том, что это прозвучало как принятая тобой данность, которую ты разделяешь. Ведь в разговоре со мной ты сумел выразить отношение, созвучное моему (надеюсь искренне, а не для поддержания разговора). А из статьи оно не следует.

Я не далее как вчера вечером воспользовалась во время готовки дуршлагом, который мне мама привезла из дома в 94 году - я таким образом сэкономила на покупке предмета домашнего обихода. И даже в кои-то веки об этом задумалась и поняла, что   как ни смешно это звучит сегодня, я его ни на какой другой не променяю, хотя у него уже давно облупилась эмаль...

"В обеденный перерыв я сорвался с места и помчался в магазин советской книги «Камкин» на Бродвее, где купил несколько советских изданий, годами пылившихся на полках..."

                                                           А.Байер

"Память о победе дорога

И сейчас я помню все детали

Дня, когда под городом Торгау

Мы с американцами братались

Был один из них чудаковат

И носил пилотку на затылке

К удивлению своих солдат

Воду Эльбы наливал в бутылки

И представьте, мир настолько мал,

Что недавно в городе Детройте

В первый день я сразу повстречал,

Чудака, с кем виделся на фронте.

….

- Помнишь Эльбу? Воду той реки, -

говорит он, - с наступленьем мира,

Я расфасовал на пузырьки,

Получилось вроде сувенира.

С этого мой бизнес начался,

Развернул я славную торговлю.

Знает магазин округа вся,

Сувениры новые готовлю…

 …."

                              К.Симонов                                   

Какое-то детское и наредкость поверхностное описание...

Я бы даже сказал - оскорбительное для тех людей, которым впервые за поколения удалось увидеть "лицо врага" в его логове. И осуждать этих людей за то, что они хотели купить и то и се - значит высказывать высокомерное пренебрежение.

Видимо, существует неистребимая тяга к тому, чтобы выглядеть героем и с гордостью демонстрировать "этим дикарям" кредитные карточки, водить их в магазины распродаж и тем самым всячески демонстрировать свое превосходство...

Поскольку сам ездил в Штаты до 91-го года и был в Москве в августе 91-го, свидетельствую, что далеко не все ездили в Америку за колбасой и видаками - хотя я сам привез видак оттуда. Правда, кроме видака я привез и несколько заказов на разработку софта и концепции нового прибора для своей московской компании, а также несколько модемов для PC - уже тогда мы вовсю пользовались эл.почтой. Да и общение с ранее уехавшими друзьями было совершенно иного уровня - от джазовых концертов, Метрополитен и Фрик коллекшн до литературных встреч в НЙ, ЛА и Бостоне.

Был, правда, один выезд в Бруклин на экскурсию и тяжелая пьянка в тамошнем ресторане, кажется, он назывался "Кавказ" или "Кавказский" - но то было тоже любопытно. Вообще, русские гетто в Штатах - интересная для исследования тема. Это, как бы некая фаза перехода из одной культуры в другую. При том, что чайна таун, например, всегда им останется, а "русское гетто" подпитывается только вновь приехавшими, при чем далеко не всеми. Дети оттуда бегут. Не будет вновь приехавших, "русское гетто" бысто умрет. 

Не стоило бы так смешливо писать и про события у Белого Дома. Не в двухмесячном ребенке дело. А в том, что именно там и именно в те часы все казалось более, чем серьезным... Другое дело, отчего и почему все так произошло, но это другая тема.

Отмечая 91-й год, можно было бы найти иные слова, а главное - иные идеи, чтобы делиться ими с избранным кругом истинных глубоких мыслителей в снобе. 91-й - был год перелома, год пика на колоколообразной кривой реально народной активности, кто виноват, что с этого пика все свалилось в эту сторону, а не в другую? Вот, о чем размышлял бы я... 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Кстати, раз уж зашел такой разговор, а почему мы "отмечаем" 91 год в мае, а не в августе?...

Да я его, собственно, адресовала Алексею, просто в контексте Ваших вполне уместных и актуальных воспоминаний

Все дело в ТВ

Леша, я могу коротко и ясно объяснить в чём причина того, что ты и я (мы, те кто жили в это время в СССР) видели события второй половины 80-х радикально по разному: мы видели и смотрели каждый день российской ТВ. Все эти Взгляды и прочие Намедни. Это было непреходящее чудо. Мы видели первый съезд депутатов, на котором выступал Сахаров. Мы читали Московские Новости и другие перестроечные газеты. Для меня Перестройка и понимание того, что это начало конца началось в тот день, когда на каком-то выступлении, кажется в Тбилиси, кажется в январе, кажется 86-го (но никак не позже) я услышал по телевизору, как ГенСек Горбачев сказал: "И не побоюсь этого слова - Гласность. " (Он перечислял, что нужно нам - стране - для дальнейшего успешного движения вперед). Я понял в тот момент, что начинается другая эра. 

 20-е августа 1991 года. Саша сидит на стволе, а Ксюша ( ей 7 лет ) в центре, в синей курточке. 

Степан, конечно.

В 88 году когда я приехал в Мосвку в первый раз, практичекси в каждом доме лежали кипы журналов и газет, прямо на полу. И все говорили: Сейчас выходит так много всего, столько феноменально интересных статей, я не успеваю всего этого читать. Вот когда оттепель сменится заморозками как в 1960-е, то я все это буду десятилетиями читать, как мы читали Новые Миры Твардовского весь застой.

Конечно разный опыт. Но эти утверждения были немного тоже смешны, хотя по другому. Наивны. Потому что для нас-то вся эта информация уже давно была, в открытом доступе, в эмигрансткой литературе начиная с белой, и в исследованиях западных историков.

Ты не понял мой пойнт. Я не сомневаюсь, что на Западе был лучше доступ к информации. Я о том, что мы изнутри видели, что происходит что-то удивительное,  а ты этого не мог видеть, так как для этого нужен быт доступ не к информации,а к советскому телевизору. 

Нет, я с тобой согласился. Я просто как обычно в другую еще тему ушел.

Именно что для тех, кто собирал эти кипы журналов и газет это было что-то очень удивительное, но и--поскольку это были люди поколения наших родителей--они и не ожидали, что это продлится. А мы этого всего не видели и не были конечно подготовлены.

Да, и еще. Некоторые американские, и многие эмигрантские публицисты, например некто Лев Наврозов, считали что перестройка была спецоперацией КГБ СССР и ставленика Андропова Горбачева. Усыпить бдительность Запада, получить кредиты, купить технологий. Вплоть до 91-го года.

Я должен сказать, что никогда так не считал.

И даже Путин тебя в этом не убедил !? :)

с другой стороны два недавних факта меня шокировали: по словам также удивленного нынче Додолева – программы "Взгляд" и еще что-то – спонсировались КГБ. То, что считалось народным достижением, оказывается тоже было спецзаказом и инструментом политической драки. Не удивлюсь, что "Огонёк" и прочие медиаплощадки были этим же. Это сейчас. А тогда бы точно не поверил бы. 

Сейчас запросто верю, что "одноклассники" патронирует кгбшная структура, и вообще все большие сетевые площадки общения в той или иной стране патронирует и финансово раскручивает то местное разведывательно-сыскное бюро, которое таким образом контролирует информацию, само текущее ей в руки на инициативе населения, любящих потрепать языком. Это очень выгодно и удобно. Не надо собирать доносы – население само трепет тебе компромат в папочку. Осталось дожать Скайп, и всё будет ок.

Всё-таки власти не настолько глупы и не настолько ретроградны, чтобы не использовать современные ноу-хау.

И когда я вижу основателя фейсбука с Обамой в обнимку – не поверю в случайность феноменального успеха столь молодого одиночки.

Кстати, обсудим взаимоотношения Прохорова с ВВП, ДАМ, и дам но не вам? От этих тёплых взаимоотношений в какой-то частности зависит продолжение нашей дискуссии.