Мы вспоминаем свои коммуналки

Квартирный вопрос никогда до конца не был решен в Советском Союзе. Поколение за поколением росло в коммунальных квартирах. В хоромах бывших буржуев, уплотненных в гигантские коммуналки, или в изначально построенных на две-три семьи. Отдельная квартира — маленькая, с низкими потолками, с отличной слышимостью оправления физиологических функций соседей, часто расположенная на далекой окраине посреди гигантского пустыря — казалась верхом счастья. И тем не менее в коммуналках детям было интересно, и вспоминаются они трогательно

+T -
Поделиться:

Психолог  Катерина Мурашова рассказывает, как в своей ленинградскойкоммуналкеони с подружкой гуляли по широким старинным подоконникам, дизайнер Лев Цейтлин — как газеты на туалетную бумагу в общем сортиреего мама резалаиностранным ножом для писем, а художник Василий Кафанов— как он вырос вбывшей квартире главного полицейского Большого театра

Комментировать Всего 18 комментариев

Я родилась в Ленинграде, на Петроградской стороне (на Кировском проспекте), в огромной коммунальной квартире (на пике ее формы в ней проживало 42 (!) человека). Ванны и душа в ней не было, мы ходили в баню неподалеку. Туалет был — одна штука. Под потолком в нем почему-то всегда клубился светящийся туман. Я думала, что там живет такой специальный призрак, и звала его «Унитазником».

У нас была очень большая комната —  36 метров, с высокими (4,5 метра) лепными потолками и двумя большими окнами. Подоконники были низкие и такие широкие, что мы могли прогуливаться по ним вдвоем с подружкой-соседкой (нам так и говорили: не путайтесь под ногами, пойдите на подоконник погуляйте!). Еще при комнате была большая темная кладовка (тоже принадлежавшая нашей семье).

Иногда в квартире возникали могучие, не очень понятные нам, детям, потасовки — с воплями, оскорблениями, швырянием кастрюль, метанием тапок и костылей (в квартире было как минимум трое инвалидов-опорников). Мы рассматривали потасовки как развлечение (теперь я подозреваю, что взрослые насельники рассматривали их точно так же) и бегали на них «визжать». Потом все расходились по комнатам, пили, чтобы успокоиться, водку, коньяк, валидол и валерьянку и обменивались впечатлениями.

Мой дедушка был инвалидом войны 1 группы. Нам дали на пятерых двухкомнатную квартиру (по площади чуть превышающую нашу комнату в коммуналке), и мы в нее переехали. Сначала я очень скучала по нашей старой квартире и ее людям. Но осенью пошла в школу на новом месте, у меня появились новые впечатления, и я как-то смирилась…

О, наша коммуналка на Петроградке! Тоже потолки в 4,5, по которым скользят ночью тени дребезжащего под окном трамвая.

Тоже комната 36 кв.м с любимым подоконником с видом на бюст дедушки Ленина.

И широкая парадная с мраморными лесницами и с алкоголиками, лежащими под батареями на втором лестничном пролете, и черный ход в двор колодец, пропахший кошками.

Зазубренные правила, согласно которым: нельзя на пианино громко, нельзя, чтобы друзья звонили по телефону, в коридор без надобности, в туалет надолго, в ванной воду не лить, конфорки на кухне не занимать, кошку не выпускать из комнаты...

Огрызок карандаша на веревочке у телефонной полки в коридоре, и пометки на обшарпанных обоях.

Нижнее белье тети Иры ( жены капитана дальнего плавания), развешенное в обветшалой ванне, на которое приходили поглазеть как на картину-шедевр...

И тетя Поля, перерезавшая электропроводку в свою комнату, чтобы не платить за электричество - как страшное привидение, шастаюшее по черному коридору..

Эту реплику поддерживают: Катерина Мурашова, Алексей Байер

Под'езды в Питере всегда были устрошающими. Заглянешь иногда случайно, и думаешь--вот он, вход в ад. Ну и проходные дворы такие-же. Недавно ходил по лабиринту около Летнего сада. С Виргилием.

Наше парадное (только питерцы так говорят:) было очень красивое - широкие мраморные лестницы, невысокие ступени, широкие окна с подоконниками, массивные двери в каждую квартиру. Настоящий барский дом. Жалко, загадили после революции... Вот сейчас кому-то достался после расселения коммуналок, завидую:)

В Москве тоже так говорили, особенно кто постарше. Парадное.

Просто словосочетание у нас гадят в под'езде как то более естественно чем--"опять какая-то свинья нагадила в парадном."

Да, парадные в Питере изначально были красивые и добротные, просто когда нет света, не крашено и неметано с 1914 года, на лепнине потолка висят спички с копотью и окна побиты, это именно что похоже на врата ада больше, чем если бы просто был банальный под'езд.

Эту реплику поддерживают: Наталья Спихт

Родился и вырос в 1-м Щиповском переулке, д. 11/13, 3-й подъезд, 4-й этаж. Жили в коммунальной квартире из трех комнат с общей кухней и уборной. Кухня с чугунной раковиной и краном холодной воды на три семьи. И единственной частной собственностью были туалетные доски, висевшие на стенах общей уборной вокруг унитаза, на гвоздях — у каждой семьи своя.

Недавно я спросил у мамы, кто и когда нарезал газетные квадратики — «Правда», «Известия», «Вечерняя Москва», «Советский спорт», аккуратно наколотые на гвоздик на уровне глаз сидящего. Выяснилось следующее: чаще всего она с помощью моих маленьких братьев-двойняшек. Они аккуратно складывали газеты, как мама их учила, а она резала ножом для писем — сувенир, привезенный дедом из-за границы.

Наша комната была 15 квадратных метров, самая маленькая из трех, но я и родители там уживались, до тех пор пока не родились братья-двойняшки. В комнате за нашей стенкой жила семья: мать-прачка, отец-алкоголик и сын, мальчишка много младше меня, так что мы с ним не дружили. В третьей комнате жил мамин отец: будучи коммунистом и борцом за правое дело с юных лет, он имел свою собственную комнату, как лицо привилегированное.

Прачка работала на дому, стирала чужое белье в нашей общей кухне, в большой кастрюле, которую ставила на плиту кипятить. Когда она стирала, помню, по всей квартире стоял смрад грязного белья и хозяйственного мыла. Муж-алкоголик большей частью отсутствовал, но когда появлялся дома, то за стеной было слышно, как они скандалят. Она после его визитов всегда плакала, не потому, что он ее бил, а потому, что, как правило, крал ею спрятанные деньги, а иногда забирал еду, чтоб продать и на выручку купить водки.

Зато во дворе рядом с железными качелями и песочницей было бомбоубежище, в которое мы, дети, всегда лазили играть в прятки, в доктора, а с возрастом и в карты. В бомбоубежище тоже всегда воняло, но это было не важно: саспенс приключений в подземелье компенсировал все неудобства.

Мне повезло: коммунальная квартира, в которой я провел свое раннее детство, была сравнительно небольшая. Наверняка, как и положено в коммуналке, происходили грызня и ссоры, деление конфорок, скандалы, доносы, но все это в детской памяти моей не уцелело, и слава богу. Всего проживало там пять семей, вернее, четыре с половиной, так как гегемон дядя Жора после развода просто разделил свою большую, с двумя дверями комнату, когда-то очень давно служившую прежним хозяевам столовой, перегородкой, не доходящей, правда, до самого потолка, за которой в меньшей половине без окон, ютилась его бывшая жена с взрослой дочкой. Сам он остался в большей, естественно, с окном, с новой супругой помоложе и с новой дочкой.

Комнату в этой квартире мой дед получил, когда перебрался с семьей из Харькова, и именно из этой комнаты его успешно забрали энкавэдэшники, когда пришло время.

Фурманный переулок, дом 6, квартира 1.  Наши два окна с краю.

Построен он был явно для людей состоятельных. Квартиры были просторные, с замечательной планировкой, разумеется, каждая для одной семьи. В нашей, например, проживал главный полицмейстер Большого театра. А в соседнем подъезде находилась и, надеюсь, сейчас находится музей-квартира художника Васнецова.

Помню заставленную общественными шкафами темную прихожую, длинный коридор и, конечно, кухню. Естественно, каждая семья имела столик или что-то наподобие, и все делили одну плиту. В примыкавшей к кухне комнатке, когда-то предназначенной для служанок, проживала тетя Катя, одинокая мать с удивительно похожим на Пушкина кучерявым и темнокожим подростком Витей. Где и как она сумела найти свое счастье задолго до фестиваля молодежи и студентов в Москве, для всех соседок оставалось вечной загадкой, поскольку постоянно меняющиеся Катины поклонники выглядели как обыкновенные российские алкаши.

Как Александр Пушкин вдохнул свежую струю в русскую культуру, так и мулат Витя, в те частые часы, когда тетя Катя выставляла его на кухню, чтоб не мешал встрече с очередным другом, познакомил меня с народным лексиконом не очень свежего русского мата.

Помню, что были банные дни, что в просторном сортире на стенах висели персональные сиденья, помню, как моя бабушка уставшая от  борьбы со мной, пригласила кого-то из соседей-мужчин задать мне порку, а я выскочил в окно, благо квартира располагалась на первом этаже, и не приходил до ночи...

Коммуналка, это кошмарное изобретение коммуняк, я по тебе не скучаю, но иногда я вижу тебя во снах.

Эту реплику поддерживают: Наталья Спихт

Наша квартира была целой Вселенной — в ней все было. Например, вся комната бабы Дуси была увита разными теневыносливыми лианами и называлась «лес». Там в полутьме стояли огромные горшки, цвели тропические цветы. Может быть, это я уже теперь придумываю, но мне кажется, что там даже бабочки иногда летали. Баба Дуся пускала в «лес» квартирных детей, но только по одному, по очереди, чтоб не хулиганили.

Еще была комната-«библиотека». Там жил «старорежимный» (так про него говорила моя бабушка) профессор Александр Николаевич. У него три стены из четырех от пола до потолка занимали стеллажи с книгами. С нижней полки книжки разрешалось брать (естественно, с возвратом) в свои комнаты, а с верхних — разрешалось только смотреть картинки из рук Александра Николаевича. Я уже тогда всему прочему предпочитала Брэма, и Александр Николаевич предсказал моим родным, что я буду биологом. Моя подружка очень любила картинки про Страшный Суд, но соседи общим декретом запретили ему их ей показывать, потому что, насмотревшись, она лунатила по ночам или гасила свет в общем коридоре и принималась истошно визжать от страха.

Еще у нас был свой бухгалтер-эксгибиционист (разумеется, мы, дети, не знали, как это называется, но исправно жаловались на него взрослым и кидались из кладовки чем подвернется), свой «горький пьяница», своя «шалава» (мы очень любили и ее, и ее гостей: они часто угощали нас конфетами и даже глотком красного вина) и даже свой (с довоенных времен известный) «стукач». Когда я рассказала в квартире свой первый политический анекдот (про медведя-Топтыгина и зайца-Косыгина), старшие дети сообщили мне, что при «стукаче» рассказывать такие анекдоты нельзя. Я, конечно, тут же отправилась к нему и рассказала. Он, помню, очень смеялся. Еще был свой Поэт, ему я в три с половиной года прочла свое первое стихотворение, оно было патриотическим и кончалось кромешной дидактикой: «Услышал, боец? Вставай на парад! Родные края береги!» Поэт одобрил идеологическую выдержанность стихотворения и велел родным обязательно развивать мое дарование.

Я родился в Самаре (тогда Куйбышев) в 1954 году. Несмотря на бедность моей семьи, мое детство было исключительно счастливым. Я был окружен любовью близких, в семье был мир. Жили мы, конечно, в тесноте, но это мною маленьким как-то не замечалось, мир был огромен и полон чудес. Важнейшим фактом, определившим все дальнейшее течение мое жизни, было то, что лето мы проводили на огромной даче (бывшее барское поместье, отданное детским яслям, где мама работала врачом-педиатром). Это давало простор, свободу, общение с природой. Красавица Волга тоже сыграла роль. Я до сих пор водное существо. Слава Богу, живу в 5 минутах от моря, которое здесь, кстати, очень напоминает Волгу у Самары.

Школа, в которой я учился, тоже была очень хорошей, а с 7 класса она стала математической и стала замечательной. Со школьными друзьями общаюсь до сих пор.

В общем, детство и юность были очень счастливыми.

Я родился в одном из кирпичных восьмиэтажных розовых домов во дворе за ВХУТЕМАСом. Тогда наша улица называлась ул. Кирова. В нашем дворе родился Пастернак, но их дома уже при мне не существовало, и поэтому, наверное, его поэтический дар мне не передался.

В этих домах жило множество знаменитых и умных людей. Например, вдова Аркадия Гайдара, к которой в гости приезжал ее внук Егор. Наши дома и двор много фотографировал Родченко. Но во дворе была обычная по тем временам шпана, которая играла в расшибалку за домом.

Дома когда-то были самыми высокими в Москве, когда их построили незадолго до Первой мировой войны. Квартиры были по дореволюционным понятиям скромными, для интеллигенции. Наша состояла из двух спален, большой и маленькой, столовой и гостиной. Но скромность квартиры не помешала заселению и уплотнению. Когда я родился, мы с мамой и папой жили в большой, 28 квадратных метров, гостиной, перегороженной занавесом. Гостиная была смежно-изолирована от бывшей столовой, где жили мои дед с бабкой. В большой спальне жила семья из четырех человек, а в маленькой — Нюрка Жукова с сыном от первого брака Сашкой и сыном просто так Димкой. Ее муж, Сашкин отец, погиб на фронте.

Еще в кладовке без окон жила ничья бабушка по имени тетя Мотя. У нее было окно под потолком, в кухню.

У Нюрки был бойфренд дядя Саша, который навещал ее в рабочее время. Он был Квазимодо — маленький, квадратный, как Самоделкин, и весь как бы сначала расчлененный, а затем опять сшитый, но кое-как. Голова на одном плече, руки-ноги разной длины, а на спине горб. Он называл меня «профессор кислых щей». Родители мне с ним дружить не разрешали, да я и сам не стремился.

Дядя Саша был приходящим, а Нюркин сын Сашка иногда женился. И приводил молодую жену, всякий раз новую, к ним в комнату. Комнатенка была маленькой, брату Димке было уже лет 10-12, и как они там управлялись, мне неведомо. Но долго жены не задерживались.

У меня еще была няня Полина. Она жила у нас и спала на антресолях в общем коридоре. Мои детские воспоминания: Полина сидит в салатовых байковых трусах на антресолях, на груди на красном шнурке серебряный крестик. Она зевает и крестит рот. Не знаю, оставляли ли ей на ночь стремянку. Подвыпив, Сашка мог ночью об нее стукаться, если в потемках шел по нужде. А с другой стороны, а если пожар?

Я все детство провел в коммунальной квартире. И это было прекрасно. Мы жили в так называемом «генеральском доме» рядом с метро Акадмическая. Наша семья жила в одной комнате – но у меня был свой угол, отгороженный занавеской. Помимо нашей семьи были еще две – одна еврейская и одна совершенно изумительная русская семья. Глава этой семьи был токарем высшего разряда. Он выпивал только один день в неделю, но крепко. Каждую пятницу он приходил домой пьяный и падал на левый бок. Что было крайне важно, потому что в правом кармане его брюк лежал бутерброд с черной икрой, который он приносил для маленького меня из каких-то шикарных мест, где выпивали и закусывали токари высшего разряда. Никогда у нас не было ни склок, ни ругани. Мы жили очень весело и мирно, очень дружили. Родители уходили гулять, и меня нянчили по очереди наши соседи. Там я прожил до семи лет, а когда мы разъехались, то еще лет 15 ходили друг к другу в гости, но потом постепенно эта дружба сошла на нет.

Спасибо всем за такие замечательные и яркие, в чем-то очень похожие, а в чем-то совсем самобытные картинки. Мне не довелось ни жить, ни даже посещать "живые" коммуналки, но мне почему-то очень близки ощущения и дух (насколько я могу себе их представить) того времени. Даже есть какое-то чувство ностальгии. Это у меня кончается молодость..?)

Я родилась в Йошкар-Оле, не в коммунальной квартире, но и не в отдельной. Особенность Йошкар-Олы в том, что она долго была барачно-деревянная, первый каменный дом был построен в 1931 году, но до войны большого строительства так и не началось, город строили в 50-60 годы и затем в 70-е. Поэтому классических коммуналок у нас не было. Делали проще. Моему отцу-инженеру завод выделил жилье, когда у него родился второй ребенок, то есть я. Ему дали одну комнату в обычной индивидуальной двушке в недавно построенном пятиэтажном блочном доме. Такие, знаете, с черными гудроновыми полосами в местах соединения блоков. Квартира была стандартная - с кухней метров 7-8, с маленькой ванной и туалетом, но двумя раздельными комнатами, в каждую из которых поселили по семье - нас четверо и их трое. Такого общенья, как в коммунальных квартирах, здесь не было, а напряженность у родителей с соседями, конечно, была. Представьте, что две семьи пытаются приготовить ужин на 8 метрах, чтоб накормить детей, в одно и то же время - после работы. Помню хорошо, как меня запирали года в 4 в комнате, если все уходили, помню, как обменивались через дверь фантиками с соседским сыном. Но этим как-то веселье и ограничивалось. Первым соседям года через 4 дали отдельную квартиру, их сменили вторые. Мне было где-то 8, когда нам отдали вторую комнату. В этой квартире я прожила все свое детство, до того как уехала учиться в институт, и о доме и дворе у меня самые теплые воспоминания. Хоть и ругалась соседка снизу - ей все время казалось, что мы очень громко топаем, хоть и кричала соседка с первого этажа, когда мы с братом галопом неслись по лестнице с пятого. Но все это было весело и забавно. А вот мама моя эту квартиру вспоминает с неудовольствием.

Я жил не московской коммуналке, но в подмосковной, в городе Жуковский,  переделанной из общежития. Там жили семьи инженеров, работавшие на авиационных предпритяиях. Квартира состояла из 5-6 6-ти метровых и 9-тиметровых комнат. Сначала семья получала 6 метров, но после рождения  ребенка могла переехать в 9-тиметровую. Мой брат - на четыре года младше меня, так что до 5 лет жил в шестиметровке, потом до 8 лет - в девятиметровке. Большим счастьем был переезд в 54-хметровую квартиру, которую делили с соседями - нас четверо и их четверо. В отдельную квартиру переехали, когда мне уже было 23 года

Моя бабушка с мамой жили после войны на Милицейском переулке около метро «Динамо». Это был старый деревянный дом, с большой кухней, печкой, жили там 5 семей. У мамы была кошка Пушинка, очень мстительная, помечала калоши соседей, после того как те высказывали претензии бабушке. Однажды какой-то лютой зимой, мама, возвращаясь из школы, нашла на дороге огромного черного кобеля. Она подумала, что он заснул, взвалила его на плечи и понесла домой. Дома положила его на печку, что бы он отогрелся. А утором, когда проснулась, пса уже не было. Наверное, он ушел по своим делам. Хотя, если говорить правду, наверное, соседи его выкинули.

Мне всегда казалось, что коммуналки - это Москва-Ленинград, в меньшей степени еще пара городов (где остались барские квартиры) - и, соответсвенно, мифопоэтика коммуналок касается некоторой части столичной интеллигенции в основном. 

В больших городах везде было, по-моему.. В России доходных домов построили огромное количество за последние лет 30 перед Мировой войной.

До 4 лет я жил в бараке. Помню, что печка была, колонка на улице. А в сознательном возрасте в 18 лет я от мамы ушел и снимал комнату в двухкомнатной квартире полтора месяца. Все закончилось просто: ко мне пришли друзья, мы пили вино, слушали музыку, соседка вызвала милицию. Милиционер мне тогда сказал: «Сволочь твоя соседка, но лучше уезжай, а то она от тебя не отстанет. Она будет на тебя каждый день заявления писать, а я буду к тебе каждый день ходить». И потом, уже после первой женитьбы, в 1979 году, мы с моей первой женой сняли комнату на улице Правды. Очень интересно, что хозяин этой комнаты был в командировке в ГДР, там, где я сейчас живу. И в общем, мы довольно мирно жили с нашей соседкой (там тоже женщина была), а потом в начале января 1980-го у нас в комнате собрался самый первый, по-моему, совет по современному искусству. Там была группа «Мухомор», Володя Кара-Мурза, еще кто-то. И мы заседали не очень долго — минут 40, но пришла милиция, которая сказала: «А чего это вы здесь делаете? По закону никто не имеет права где-то собираться», — в общем, чушь какая-то. Дали нам 24 часа на сборы, чтобы мы покинули комнату. Это был мой второй опыт коммуналки. 

В 1981 году мы с женой официально получили комнату на улице Куусинена, через дом от того места, где у нас сейчас квартира. Там я прожил до 1986-го — 7 лет в настоящей коммуналке, из них несколько лет мы жили впятером (включая наших детей) в 16-иметровой комнате. 

Вообще, коммуналки — это ситуация, при которой незнакомые и не связанные между собой люди насильно втискиваются в ситуацию, где они должны пользоваться вещами вместе. Причем вещами первой необходимости, такими как: унитаз, ванная, раковина, плита, коридор. А представьте себе, попался вам сосед-алкоголик, — и привет. Ребенок или вы несколько часов не могут попасть в туалет или в ванную, потому что он там заснул или все испачкал. Невозможно, чтобы не было конфликтов, потому что, по сути, коммуналка — это маленький концлагерь. Возможно, только на 1 процент приходятся какие-то счастливые совпадения, когда вдруг получается не коммуналка, а коммуна. Но я практически о таком не слышал.

Рождение третьего ребенка стало толчком к тому, чтобы мы получили нормальную квартиру — нас поставили в очередь на улучшение жилищных условий, поскольку у нас получилось меньше 5 метров на человека. Мы начали писать разные письма с просьбой ускорить очередь, а нам стали везде писать отказы. И в конце концов кто-то из «Литературной газеты» нам помог: посоветовал написать письмо на съезд (проходил очередной съезд Коммунистической партии). Мы написали (в это самое время Горбачев пришел к власти), — и вдруг звонок из райкома партии. Нас вызвали и говорят: «Ребята, что же вы сразу же нам не обратились?» Я говорю: «Смотрите, у меня тут три папки написанных писем и ваших отказов» — «Ну не волнуйтесь, сейчас у нас перемены в политике, идите смотреть». 

И они начали нам предлагать квартиры. Это было отдельным испытанием, конечно. Все, что они предлагали, было очень страшно. В конце концов, нам сказали: вот последняя квартира, если вы и от нее отказываетесь, значит все. И последняя квартира оказалось очень хорошей - трешка на "Аэропорте", большая, светлая…

По большому счету, мы успели с этой квартирой, насколько я понимаю, влезть в последний вагон, потому что уже через два года начался совсем ужас. В 2000 году квартиры получали очередники, которые встали в очередь на год раньше нас. Нам еще в некотором смысле повезло, что мы были многодетной семьей — государству было трудно бороться с многодетными. Это считалось верхом цинизма издеваться над детьми, но они  все равно умудрились это сделать: до последнего не предлагали нормальную квартиру.

Для художника жить в коммунальной квартире с детьми — это тоже своеобразный ход. Я первую работу 3 на 3 метра нарисовал в 1983 году в этой самой коммунальной комнате с двумя детьми, которые спали на двухэтажной кровати. Работать, в принципе, было можно. Единственное, что нельзя было,  — это делать квартирные выставки. Хотя в Москве у меня были знакомые, которые в центре, в коммуналках, в своих комнатах, делали салоны. Но у этих знакомых не было такого количества детей… 

И, кстати, если бы у нас квартира была раньше, наша история была бы «интереснее»: все время приходится отвечать на вопрос: «А у вас были конфликты с КГБ?» — не было, ровно потому, что мы начали нашу летопись с 1986 года (в мае 86-го получили трехкомнатную квартиру и уже в сентябре была первая квартирная выставка). А начни мы буквально на два-три года раньше - проблемы бы были.