Варвара Бабицкая /

Великий, немой

Русская культура перестала различать смешное и серьезное. Русская интеллигенция умеет только презирать и не сумела придумать языка для разговора ни об общественном, ни о личном

Фото: РИА Новости
Фото: РИА Новости
+T -
Поделиться:

У меня есть близкий друг, рафинированный киновед и меломан, который берет с собой в кровать Джойса и «Принцессу Клевскую» — на пляж. Он не устает прохаживаться по поводу моей любви к Тэффи и «вообще к массовой культуре» — с этим определением не поспоришь: Тэффи была в свое время настолько популярна, что в ее честь называли духи и конфеты. В общем, я оказалась в дурной компании: как известно, главным поклонником Тэффи был Николай II, который в юбилейном сборнике по случаю 300-летия царствования дома Романовых из современных ему писателей желал бы видеть «Тэффи, только ее. Никого, кроме нее, не надо. Одну Тэффи!». И все же удивительно, каким образом человек, у которого в быту представления о смешном настолько совпадают с моими, может считать низкопробными мои литературные вкусы: я думаю, дело в традиционном нашем предубеждении против смешного.

С подобным же предубеждением интеллектуалов сталкивается в России всякий писатель, которому не повезло угодить в «юмористы». Парадокс при этом в том, что всенародной любовью пользуются глуповатые Ильф и Петров — юмористика в чистом виде, а писатели немного более сложные, иногда в действительности трагические, не подверстываемые под эту несложную схему, от такого однобокого взгляда, конечно, страдают: интеллигенция презирает их как «массовых», а ширнармассы не знают. Зощенко сводится к «Аристократке», Тэффи — к «Демонической женщине», а творчество Довлатова считают вовсе чем-то вроде сборника анекдотов.

В России приходится констатировать кризис чувства юмора. У нас нет стендап-комиков, у нас нет ни одного юмористического журнала. И с этим обстоятельством, мне кажется, связана проблема куда более масштабная: отсутствие общественного мнения. Какое может быть мнение, если мы не знаем, что смешно, а стало быть, не знаем, что серьезно. Уже стало расхожей истиной, что у нас нет языка, чтобы говорить о сексе; но на самом деле у нас нет публичного языка и для общественно-политических предметов; ни для чего вообще.

Причина этой прискорбной лингвистической ситуации, как мне кажется, коренится во вполне объективных социально-политических обстоятельствах нашего недавнего прошлого. Интеллигенция, образованный класс, который должен был бы разрабатывать язык, в Советском Союзе раскололся — не идеологически, а функционально и, поскольку наша речь отражает мировоззрение, стилистически тоже. Вот были, например, диссиденты. Они первые заговорили громко про общественно-политические проблемы, и язык у них был, да простится мне, довольно деревянный. Они были по происхождению убежденными комсомольцами, обманутыми в своих идеалах, и когда заговорили в полный голос, их языком стал очищенный искренностью язык комсомольских собраний. Они не стеснялись громких гражданских слов; лучше всего это показывает поэзия. Стихи Юлия Даниэля на современный слух звучат очень патетически: «Страна моя, скажи мне хоть словечко! / Перед тобой душа моя чиста. / Неужто так — бесстыдно и навечно — / Тебя со мной разделит клевета?» У того же Даниэля есть стихи и сейчас живые, но в целом тот язык и та риторика имели срок годности — чтоб их оправдать, надо было сидеть.

И были околодиссидентские круги. Возможно, это чрезмерное обобщение, но если костяк диссидентского движения составили представители точных наук, то сейчас я говорю о гуманитариях. Для них существовал другой выбор: уйти в частную жизнь. Этот выбор часто создавал у людей своего рода психологическую деревянную ногу, которую мне приходилось наблюдать еще и задним числом: необходимость самооправдания. Каждый нормальный человек сейчас понимает, что никто не обязан быть героем. Чтобы идти на баррикады, нужно иметь особый склад, а большинство из нас продуктивнее и достойнее сыграет свою роль в тылу. Но когда другие на наших глазах умирают на этой баррикаде, мы чувствуем невольную неловкость.

Изначально они-то могли бы говорить сложно, точно, как угодно; но добровольной самоизоляцией на кухне их язык был принижен, псевдоироничен, «задушевен». Для меня символ этого говорка вполголоса — песни Булата Окуджавы, ставшие в свое время настоящим потрясением, потому что предложили способ говорить о частной жизни. Я уверена, что Окуджава нанес русскому языку большой вред. Это не была Анна Ахматова, научившая женщин говорить об интимном, ни даже Дмитрий Воденников, который учит «мужчин о жизни говорить — / бессмысленно, бесстыдно, откровенно». Это было не самоуглубление, а самоумиление, старательно закрывающее глаза на настоящую драму. Те люди часто морщили носы от диссидентской эстетики по причинам, о которых выше говорено. Раз уж я вспомнила Довлатова — в его «Соло на Ундервуде» есть очень точный пародийный образ рафинированного эстета:

« — Толя, — зову я Наймана, — пойдемте в гости к Леве Друскину.

— Не пойду, — говорит, — какой-то он советский.

— То есть, как это советский? Вы ошибаетесь!

— Ну, антисоветский. Какая разница».

Окуджава создал псевдолирику, потому что настоящая поэзия не может содержать фигур умолчания, не может делать сладкую сказочку про комиссаров в пыльных шлемах и комсомольскую богиню из Второй мировой, знакомой автору не понаслышке. Не может восхищаться, что «тебя не соблазнить ни платьями, ни снедью», и наяривать про каких-то кавалергардов — это не лирика, а мещанство. Когда Александр Галич, большой поэт, поет о «прапорах и корнетах», он поет о демонстрантах 68 года, а вот эти корнеты к чему, из какой реальности? Тот же Довлатов писал о Бродском, что тот «игнорировал советскую власть», но его поэзия не укрывалась от бурь в салоне, она советскую стилистику прожевала и выплюнула.

Конечно, у Окуджавы есть прекрасные песни — «На Смоленской дороге», например, и на их фоне видно, что все прочее — эстетическая индульгенция для эскапистов. У которых с тех пор так и не появилось повода выйти из кухни на трибуну — за отсутствием политики. Я назвала их язык псевдоироничным, потому что к настоящему чувству смешного в полной мере можно отнести все сказанное о лирике. Оно не знает табу. Фрейд писал, что невроз тормозит интеллектуальное развитие; невроз — это и есть слепые пятна в мышлении: в ту сторону думай, а в эту — нет. Социальный невроз — вытеснение «неудобного и безвкусного» — лишил нас языка; его нет в современной российской прозе, его нет и в публицистике. Он хранится и развивается только в поэзии, для которой внутренняя честность — обязательное условие качества.

Неудивительно поэтому, что настоящее чувство смешного было у настоящих поэтов — у московских концептуалистов, например. У Дмитрия Пригова, Виктора Коваля, Льва Рубинштейна. Вот они-то могли бы стать источником нормального языка для разговора обо всем. Но у них, видимо, аудитория была недостаточно широкая, чтобы их язык мог стать нормой и развиться. Собственно говоря, публицистику Льва Рубинштейна и еще одного поэта, Григория Дашевского, стоило бы преподавать в школе, и альтернативы им, в общем, не видно.

Комментировать Всего 39 комментариев

Варвара, вы большая умница. Для меня ваши тексты  - то, каким должен быть "Сноб": тут согласен ( "ах да, точно, ну надо же, я как раз так и думала!"), здесь не согласен ("нее, это куда-то вкось пошло"), но при этом думаешь на заданную тему еще дня три. При этом я очень ценю у вас отсутствие отсутствие жестких самоуверенных оценок.

Теперь к собственно теме - а где же мой любимый Аверченко в этом почетном списке? Для меня он - один из самых главных трагических юмористов 20го века.

Эту реплику поддерживают: Катерина Инноченте

Наталия, спасибо на добром слове. Что до Аверченко, я его намеренно обошла, потому что это больной вопро для меня. Я его очень любила. Он писал действительно смешные вещи, несмотря на то, что человеком был довольно ограниченным, сколько можно судить по его текстам (взять хотя бы его священную война против абстрактного искусства, например). Но, скажем, "Записки простодушного" или "Всемирную историю, пересказанную Сатириконом" я нежно люблю. Но потом он озлобился. По-человечески его можно понять, конечно, но "Дюжина ножей в спину революции" - это книжка, которую читаешь с чувством мучительного стыда, это не талантливо. Он просто сломался

Бууу :) О вкусах не спорят, вот я и не буду. Для меня "Дюжина ножей"  - супер-талантливо.

ерунда какая-то. Очередная песня на тему "всё у нас не так как у "людей" ". Сколько можно уже ...

Эту реплику поддерживают: Ирина Ткаченко, Ксения Крушинская

Не буду комментировать основной посыл этого текста, поскольку категорически не вижу упомянутой проблемы.

Но за что ж Вы, Варвара, эдак мимоходом обидели Ильфа и Петрова – авторов двух чуть ли не самых остроумных книжек в русской литературе ХХ века?

И претензии к Окуджаве некоторым образом странны. Он не возлагал на себя миссию мессии. "Как он дышит, так и пишет, не стараясь угодить..." Ну не нравится Вам Окуджава – дело Ваше, но стоит ли бросаться громкими обвинениями в мещанстве и порче русского языка?

Если уж на то пошло, то гораздо непоправимей вред от гораздо более народного и как раз комического автора – а именно Жванецкого, подарившего массам "эстетику", интонацию и лексикон одесского Привоза. 

Я недавно случайно оказалась на камерном выступлении Жванецкого и была поражена тем, какие грустные, честные и глубокие тексты он пишет. И у меня даже случился конфликт с моим спутником, потому что мне не хотелось смеяться совсем. 

Это я к тому, что чувство смешного оно какое-то сложное. Ну и Жванецкий не такой уж комический автор, как мне казалось

Эту реплику поддерживают: Павел Новиков

Я, как нелюбитель Жванецкого, на его выступлениях, понятное дело, не был ни разу. Но как-то попробовал прочесть его "несмешную" прозу – и не смог. Очень бессвязно и почти ни о чем. А что касается честности – не могу оценить ее наличие, когда она облечена в неинтересную мне форму...

Эту реплику поддерживают: Константин Кропоткин, Павел Новиков

Язык нельзя испортить.  Язык - живой, он меняется и дышит.  Язык - это не цель, а средство. 

И  мне так нравится, когда в тексте проскакивает смачное словечко одесского Привоза, еврейское, польское, украинское,  английское. На мой взгляд, они обогающают текст, а не портят.  Но я не показатель. Я вообще выросла на Украине и уже двадцать лет как  оторвана от носителей великого и могучего. И пусть я обыватель и мещанин, но при упоминании об Окуджаве, сразу запела: "А молодой гусар в Наталию влюбленный Опять стоит пред ней коленнопреклоненный", и мен все равно кто это называет каким словом - хоть лирикой, хоть псевдолирикой, да пусть называют , как хотят.    

Эту реплику поддерживают: Ксения Крушинская

Я ровным счетом ничего не имею против смачного одесского лексикона в естественной среде обитания. Я имею против, когда этот лексикон вынесен на сцену и выдан за личное остроумие. 

Я задумался... И в самом деле – а как же Бабель? А Бабель, наверное – органичен, потому что одесским языком – про Одессу. Это раз.

И потому что его не бесконечно много. Это два. Если бы Бабель написал десять тысяч одесских рассказов, которыми меня бы пичкали (путь и опосредованно) всю мою сознательную жизнь, то меня бы и от Бабеля тошнило.

Ну, и есть еще такой сложно конкретизируемый, но интуитивно ощутимый критерий – вкус. Это три.

"А Бабель?" - замечательный вопрос :-)

Простите, не удержусь - кажется, у Катаева было:

Буденного спрашивают:

- Семен Михайлович, Вам Бабель нравится?

- ну, это смотря какая...

Эту реплику поддерживают: Катерина Инноченте

Что же Вы ожидаете, Стас, от человека, который только что упомянул "Ахматову, научившую женщин говорить об интимном"?

А я, Андрей, ожидаю от человека хоть какой-то реакции. А ее все нет и нет... Одни читатели в комментариях дискутируют. А автор – написал кучу провокативных небесспорностей и затаился.

Что поделаешь. На зарплате человек. А коли так, то "солдат спит, служба идет".

Ну что Вы, Стас?

Жванецкий мне кажется блестяще остроумным человеком. А "эстетика", интонация и лексикон - всего лишь декорация...

Это при том, что насчет Ильфа-Петрова и Окуджавы я полностью на Вашей стороне...

Стас, Ильф и Петров - это, конечно, дело вкуса. Они очень остроумны, но вот это как раз и есть юмористика в чистом виде - я же говорила о писателях, на мой взгляд, действительно глубоких без всяких скидок на жанр, которых записали в юмористы по недомыслию. Очевидно, что Жванецкого и ни к чему было бы и упоминать в этом ряду!

Что до Окуджавы, то судить о его миссии - не мое дело, мне неоткуда это знать, да и незачем: что ж, мы не можем критиковать поэта, если он "хотел как лучше"? Мне кажется, такой подход унизителен для автора - его должно судить по его делам, а не намерениям. Я прекрасно понимала, что любое посягательство на Окуджаву у нас воспринимается как кощунство, но невозможно думать о литературе, бесконечно лавируя между "священными коровами": Окуджаву не тронь, Булгакова не замай, Набоков - святыня, Бродский - так вообще. Это первые пришедшие мне в голову писатели, которые у нас стали предметами культа независимо от меры таланта и литературного значения (которое у большинства перечисленных действительно велико). Я не говорю сейчас об осознанных ценителях, но их массовая популярность имеет внелитературные, социальные причины. Об этих причинах мне и захотелось поговорить. Что значит - "стоит ли бросаться громкими обвинениями"? Вы думаете, я это со скуки? Я не могу дышать в том литературном воздухе, который он создал! Думаю, все тут согласны, что литература вызывает в нас сильные страсти - так странно было бы ожидать, если бы они были исключительно положительного свойства. Проза Окуджавы, по-моему, тоже ужасна, именно в смысле мировоззрения. Мне кажется важным говорить об этом, потому что литература - не вещь в себе, она не в пробирке живет, а представляет собой кухню мировоззрений, откуда вдруг эта мысль - что о литературе aut bene, aut nihil? Если Вы ставите вопрос так, мне кажется, что Вы обижаете Окуджаву куда серьезнее, чем я; я, по крайней мере, считаю, что он не нуждается в моем снисхождении. Простите за длинноты, я принимаю это близко к сердцу. 

Вы думаете, я это со скуки? Я не могу дышать в том литературном воздухе, который он создал!

хорошее дополнение к колонке 

Варвара, всё, о чем мы здесь говорим – дело вкуса. Всё и все, а не только Ильф и Петров.

Собственно, это я и хотел сказать своим комментарием. Мое стадо священных коров больше Вашего. Как минимум на три коровы.

А я вот вспомнил этих самых священных коров в Индии

Грязные, тощие, питающиеся на помойках, никому не нужные

Истиный образ гения, как мне кажется!

Эту реплику поддерживают: Стас Жицкий

Хармс

Аверченко

Это совсем навскидку , весьма достойные юмористы (?), писавшие по-русски

Да и Ильф с Петровым, как мне кажется, вовсе не так просты, характеры из их книг стали нарицательными, значит, написано действительно талантливо

Да. А Булгаков? Юмористом его, конечно, тяжело назвать, но ведь смешно! :)

Довольно богата наша литература

"Довольно богата наша литература"

Еще отчего-то никто не вспомнил В.М.Дорошевича - а ведь "королем фельетонистов" называли. И не зря, по-моему...

На мой взгляд  "смешно - не смешно" - вопрос вообще чересчур субъективный. Где критерии того, что может считаться смешным? Их нет. Пост интересный, но, к сожалению, сильно вкусовщиной отдает.

Варвара, какая смешная у вас интеллигенция. Глупая, напыщенная, малообразованная. В природе не встречал, поэтому сердечно благодарю - повеселили.

Эту реплику поддерживают: Стас Жицкий, Ксения Крушинская

а по-моему москва от такой интеллигенции чуть не лопается. 

...которая любит "Принцессу Клевскую" и велит не любить Тэффи? Я встречал таких студентов-гуманитариев, но они были студенты и потом поумнели. Хотя не исключаю, конечно, что мне попросту везло.

Юрий Коваль писал на удивительном языке и с прекрасным юмором.

Эту реплику поддерживают: Алексей Насретдинов

Точно!

Суер Выер

Самая легкая лодка в мире...

Читаю его, когда тошнит. Помогает :)

Эту реплику поддерживают: Стас Жицкий

Варвара, неужели, чтобы человеку было смешно или серьезно, ему нужно обязательно знать общественное мнение по какому-либо вопросу?

Язык - живая, развивающаяся субстанция - какое время, такой и способ передачи мысли.

Мне кажется, несмотря на некоторое заборматывание к концу текста, проблема нащупана верно, и симптомы прописаны справедливо (при том, что конкретные оценки и имена -- неизбежная вкусовщина, но иначе ведь и быть не может). В самом деле, невозможно себе представить русских "Монти Пайтонов", например, или Вуди Аллена -- не больше, чем русского Уальда или Исигуро.

Варвара, на мой взгляд, тут такая хитрая штуковина. Она не лингвистическая. Семантическая.  Помню, как лет 12 тому назад увидел South Park и тут же притащил его на TV. Всех заразил. Купили, стали крутить. Ну и мной мега-идея овладела,- давай-ка напишу русский ответ Трэю Паркеру. Вообще башку сломал. Не над чем стебаться. Нет стабильных ценностей. Нет реальных селебрити... Либо про наркоту и сексменьшинства :)

Эту реплику поддерживают: Катерина Инноченте, Сергей Любимов

"Я уверена, что Окуджава нанес русскому языку большой вред."

Варвара, стесняюсь спросить - а Вы прозу Булата Шалвовича читать не пробовали? Ну хотя бы - "Свидание с Бонапартом"? По моему скромному мнению (я - не лингвист, не филолог, да и вообще - не вполне русский), не многие из русских писателей-современников могут встать на одну ступеньку с также не вполне русским Окуджавой. Имею ввиду прежде всего мастерство владения русским языком.

Вообще, Ваши соображения о роли "околодиссидентских кругов", об их "самоумилении, старательно закрывающем глаза на настоящую драму" и т.п. меня обескуражили. Прямо пахнУло статьей В.И.Ленина "Партийная организация и партийная литература". Помнится, в далеком 1976 я сдавал вступительный экзамен по литературе в один военный ВУЗ. И мне в числе прочих попался вопрос: "Лирика Блока", в которой, должен с горечью признаться, в те юные годы я ни уха, ни рыла не понимал. И не знал ее толком, соответственно. Зато я хорошо помнил упомянутую статью Ленина - мы ее в школе по три или четыре раза вынужденно конспектировали. И я нанес членам комиссии удар ниже пояса: разгромил Блока с позиции Ленина. В пух и прах. Включая поэму "Двенадцать". Каюсь, это было нечестно - но "пятерку" я получил и поступил в первой десятке.

Но нынче-то на дворе уж 2011-й... Надо ли нам пытаться извлечь из литературы практическую пользу во что бы то ни стало? Или оставим право на существование еще и изящной словесности?

Эту реплику поддерживают: Александр Соколов

Михаил, отвечаю Вам с опозданием - в отпуске была. Ну вот: конечно же, я читала "Свидание с Бонапартом". И мастерство владения русским языком кажется мне условием необходимым, не не достаточным. И речь не о практической пользе (какова бы она могла быть от литературы? селедку завернуть?) - а о том, что литература - не вещь в себе. Она как-то отражает происходящее в мире и в людях. И у читателя может вызывать протест и с чисто художественной точки зрения (как написано) и с идеологической, почему нет (что именно написано); ведь писатель выражает определенное мировоззрение. Странно его игнорировать. Думаю, писатель и сам никакой не хотел бы, чтобы его текст воспринимали как вещь чисто декоративную. Спасибо за историю - она и правда забавная. Разница в том, что Вы-то критиковали Блока с точки зрения Ленина, которой, смею предположить, не разделяли - а я-то критикую Окуджаву с собственных позиций, в которые верю.

Хм... Еще раз перечитал Ваше "эссе"

"Он [язык] хранится и развивается только в поэзии, для которой внутренняя честность — обязательное условие качества."

Не буду обсуждать вопросы языкознания, но есть ли у Вас достаточные основания упрекать Б.Ш.Окуджаву во "внутренней нечестности"? Прошу факты. Спасибо.

Внутренняя честность и нечестность поэзии - конечно же недоказуемы, это вопрос восприятия. Но я привела в тексте свои резоны - собственно, тот пассаж, который Вы читаете как обвинение Окуджавы в поэтической нечестности, и объясняет, что именно я под этим понятием разумею:  "Окуджава создал псевдолирику, потому что настоящая поэзия не может содержать фигур умолчания, не может делать сладкую сказочку про комиссаров в пыльных шлемах и комсомольскую богиню из Второй мировой, знакомой автору не понаслышке". Добро бы он не был на войне - но он был. Речь, разумеется, не о его человеческих качествах, которые я не подвергаю никакому сомнению, а о свойствах текста, который как будто старательно игнорирует неудобную реальность. Это, повторюсь, вопрос моего личного восприятия, как и любой подобный разговор о поэзии; если автор пишет хорошо - это не основание во всем с ним соглашаться, разве не так?

Сладкая сказочка, говорите? Игнорирование неудобной реальности?