Элизабет Страут /

Эми и Исабель

«Сноб» публикует отрывок из дебютной книги лауреата Пулитцеровской премии Элизабет Страут, которая наконец выходит по-русски в издательстве «Азбука»

+T -
Поделиться:
Фото: Corbis/Fotosa.ru
Фото: Corbis/Fotosa.ru

Перевод с английского Елены Калявиной

Эми лежала в трусах и футболке, свесив голые ноги с края кровати, и ей было слышно, как мать пукнула, коротко и приглушенно, словно спохватившись. Эми провела рукой по лицу и принялась вглядываться в темноту. Поднявшись к себе после ужина, она достала из ящика стола маленький дневник — подарок матери на прошлое Рождество, и записала фразу: «Вот и еще один восхитительный день прожит». Разумеется, мать прочтет ее. Она все время читала записи в дочкином дневнике. Едва развернув рождественский подарок, Эми сразу сообразила, что так оно и будет. «Я подумала, в твоем возрасте хочется иметь что-то в этом роде», — сказала мать, но то, что она при этом избегала смотреть дочери в глаза, открыло правду. «Какой красивый! — ответила Эми. — Спасибо, мамочка!»

Поэтому Эми всегда была начеку. Она писала, к примеру: «Сегодня мы со Стейси приятно провели вместе ланч», что означало: они выкурили по две сигареты в рощице за школой. Но все лето Эми каждый вечер писала в дневнике одну и ту же фразу: «Вот и еще один восхитительный день прожит». Она в тринадцатый раз аккуратно вывела эту строчку прямо под датой, а потом бросила дневник под кровать и улеглась на спину. Она слышала, как с размаху защелкнулась дверца буфета, знала, что мать сейчас пойдет в гостиную и будет листать «Ридерз дайджест», покачивая ногой. Эми чувствовала, что черная тетива между ними до сих пор (и всегда) на месте, теперь она протянулась из ее спальни прямо к матери вниз. И вот Эми внезапно встала и крикнула, свесившись с перил: «Мама, а Стейси беременна. Вот что я хотела тебе сказать».

Итак, дело сделано.

А теперь — темнота, ее мать пукнула в темноте, обеим некуда деваться. Разве что уснуть, но в такую жару уснешь нескоро. Эми уставилась в потолок. Фонарь над крыльцом на ночь не выключался, его свет проникал в окно: прямо над Эми на потолке расплылось пятно размером с подстановочную тарелку. Всего лишь потеки: зимой на крыше подтаял сугроб, и это была катастрофа. «Какой кошмар!» — выдохнула той ночью Исабель, стоя в дверях комнаты Эми. «Какой кошмар, ужас какой!» — она произнесла это, как будто вид расплывающегося пятна сейчас будет стоить ей жизни.

Но для Эми это было напоминание, словно друг, причиняющий боль, потому что именно той зимой — в январе, за день до случившегося она познакомилась с мистером Робертсоном.

Она не любила ходить в школу, не любила плыть по течению вместе с остальным школьным планктоном. Но она знала, что не была одной из тех нелепых и фальшивых личностей, которые сильно выделялись на общем фоне. Правда, ее половое созревание имело дерзость наступить раньше, чем у остальных, и тогда, несколько лет назад, ей казалось, что она отличается от всех. На самом деле она просто благополучно следовала мимо них, за исключением неожиданной дружбы со Стейси Берроуз, а Стейси была из тех девочек, которые пользовались успехом. Тем не менее однажды осенью именно она впервые предложила Эми сигарету и до сих пор была преданна совместным набегам в лесок в обеденное время. Зачастую для Эми эта встреча была единственным светлым пятном за весь день. Обычно она прятала лицо за пышными золотыми волнами — кажется, роскошные волосы были ее единственным достоянием. Даже популярные девчонки частенько говорили ей у зеркала в туалете: «Боже, как я завидую твоим волосам, Эми». Но она вела тихую и незаметную жизнь, была натурой застенчивой, часто испытывая растерянность и смутную неловкость.

И вот в тот самый день, как раз когда работник старо го домовладельца счищал сугробы с крыши бывшей конюшни, Эми входила в кабинет математики. И конечно, ничто не предвещало ничего интересного. Она терпеть не могла математику и ненавидела математичку — мисс Дейбл. Ее все ненавидели. Она была старухой и жила с братом — тоже стариком. Годами школьники отпускали шуточки на их счет, мол, мисс Дейбл занимается сексом с собственным братом. По правде сказать, шуточки сами по себе были гнусные. Обсыпанная перхотью голова старухи местами была покрыта проплешинами, ярко-розовыми, как заживающая рана. Даже зимой она носила блузки без рукавов, и всякий раз, поднимая руку, чтобы написать что-то на доске, демонстрировала под мышкой спутанные заросли с прилипшими катышками засохшего дезодоранта.

Но мисс Дейбл в классе не оказалось. В тот самый день вместо нее у доски стоял какой-то человек. Он был невысок, с курчавой шевелюрой цвета жареного кофе и такой же темной пышной бородой, из-за которой рот его был совсем не виден. Он стоял, легонько поглаживая бороду, и смотрел сквозь очки в коричневой оправе на входящих в класс учеников. Его неожиданное явление внезапно заставило Эми почувствовать себя частью группы ребят, которые вошли вместе с ней, она даже переглянулась с самой Карен Кин. Одноклассники как-то непривычно смирно занимали свои места. Да и сам класс без мисс Дейбл выглядел совершенно иначе — и доска, строго раскинувшая свои зеленые крылья, и часы, показывающие точное время: десять часов двадцать две минуты.

В воздухе повисло всеобщее заинтересованное ожидание. Элси Бакстер ерзала на стуле и хихикала, как дурочка, но ни один мускул не дрогнул на его лице, словно так и надо. Помедлив несколько мгновений, он представился:

— Меня зовут Томас Робертсон.

Никто до сих пор ни разу его не видел.

Он мягко добавил, слегка подавшись вперед, заложив руки за спину:

— Я пробуду с вами до конца учебного года.

Эми ощутила, как где-то в потаенном уголке ее сознания нахлынула мощная волна перемен. «Интересно, сколько ему лет?» — подумала она. Юным его не назовешь, но и не старый старикашка. Около сорока, наверно.

— Итак, прежде чем мы начнем, — сказал мистер Робертсон низким, глубоким голосом (у него был замечательный голос — играющий, тембристый), он прохаживался по классу взад и вперед, глядя в пол прямо перед собой и заложив руки за спину, — мне бы хотелось, — он обшарил класс цепким изучающим взглядом, — мне бы хотелось услышать, что скажете вы.

Сквозь кудрявую бороду показались розовые губы, он улыбнулся, обнажив широкие желтоватые зубы, а в уголках глаз разбежались лучики морщин.

— Да, я хотел бы услышать, что скажете вы.

Он опустил веки, словно подчеркивая важность сказанного.

— О чем? — Элси Бакстер не удосужилась поднять руку.

— О том, кто вы, что вы сами о себе думаете.

Мистер Робертсон подошел к пустому столу и уселся прямо на него, поставив ноги на стул.

— Прежде чем мы погрузимся в пучину чисел, — в его речи слышался массачусетский выговор, — мне бы хотелось послушать, какими вы видите себя в ближайшие десять лет.

Он приветливо поднял брови и окинул взором класс, скрестил руки на груди и сжал ладонями рукава пиджака на предплечьях.

— Так что подумайте и расскажите мне, какими вы видите свои ближайшие десять лет.

Учителя никогда не спрашивали их об этом. Кто-то нервно заерзал на стуле, кто-то застыл и погрузился в размышления. Зимнее небо за окном было высоким-высоким. А классные стены и крашенный масляной краской пол обрели значительность, ибо в этом классе, наполненном смесью запахов мела и юношеского пота, происходило нечто важное, тут витали и смутный восторг, и неясные надежды.

— А что с мисс Дейбл? — вдруг спросила Элси Бакстер, опять не поднимая руки.

Мистер Робертсон кивнул:

— Да, конечно, вы же хотите знать.

Эми, сидевшая неподвижно с начала урока, сложила руки на коленях и подумала: «Уж не умерла ли старуха?» Почему-то она не почувствовала ни капли сожаления по этому поводу.

Нет, не умерла. Просто упала с чердачной лестницы и, по всей видимости, получила травму черепа. Она в больнице, состояние ее стабильно. Но такие переломы заживают долго.

— Кто хочет, может послать мисс Дейбл открытку, ей будет приятно, я уверен, — сказал мистер Робертсон.

Желающих не было. Но что-то было в мимике мистера Робертсона такое, что удержало кое-кого от соблазна поерничать на тему «послать мисс Дейбл».

Он постоял молча, уставившись в пол, уважение к тяжелому состоянию мисс Дейбл требовало некоторой паузы. Потом он посмотрел на класс и тихо произнес:

— Мне по-прежнему интересно услышать о каждом из вас.

Флип Роули, красавчик с добро душным лицом и всеобщий любимец, неуверенно поднял руку. Он откашлялся и сказал:

— Я бы хотел стать профессиональным баскетболистом.

Мистер Робертсон хлопнул в ладоши:

— Чудесно! Красивейшая игра, чем-то сродни балету. Мне кажется, она напоминает прекрасный танец. Эми заинтересованно глянула на Флипа, как-то он воспримет сравнение с балетом, но Флип только кивнул, соглашаясь.

Фото: Corbis/Fotosa.ru
Фото: Corbis/Fotosa.ru

Мистер Робертсон в воодушевлении спрыгнул со стола и ринулся к доске.

— Смотрите сами!

Он быстро нарисовал схему некой баскетбольной игры.

— Ну разве не чудесная игра? — И ответил сам себе, бросив мел обратно на полочку: — Если она хорошо сыграна, конечно. — Он обтер руки о собственные вельветовые брюки и кивнул Флипу:

— Удачи в достижении вашей мечты.

И тут взметнулся лес рук. Мэрианн Бамбл рассказала, что мечтает стать медсестрой. «Чтобы помогать людям». Однако мистер Робертсон только кивнул, пощипывая бороду. Лицо Мэрианн разочарованно вытянулось: она явно рассчитывала, что мистер Робертсон начнет восхищаться ее чудесной мечтой.

— Кто следующий? — спросил мистер Робертсон.

Кевин Томпкинсон решил стать юристом. Никто никогда не слышал, чтобы этот заика говорил так много. Его кузину изнасиловали, когда та была еще маленькой, и насильник остался безнаказанным. Вот Кевин и решил стать юристом. Мистер Робертсон задал ему кучу вопросов и внимательно выслушал ответы, а Кевин ужасно заикался и все время облизывал губы.

— До чего интересно жить! — подытожил мистер Робертсон.

Маленькая стрелка на циферблате стенных часов тихонько щелкнула и передвинулась к следующей цифре.

Он указал пальцем на Эми.

— Я?

— Да, вы. Кем бы вы хотели стать?

Эми едва не сомлела.

— Я хотела бы стать учительницей, — ответила она, но голос ее, сдавленный и дрожащий, выдал ее с головой.

Как ужасно, что все заметили ее отчаяние. И он заметил.

Мистер Робертсон долго и пристально смотрел на нее. Она вспыхнула и уставилась на крышку парты, но сквозь завесу волос заметила этот его бесстрастный внимательный взгляд.

— Неужели? — наконец спросил он.

Голову Эми окатило жаркой волной. Она смотрела, как его пальцы неторопливо поглаживают бороду прямо под нижней губой, где выделялось рыжеватое пятно.

— Знаете, а я думал, актрисой, — сказал он, задумчиво глядя на нее.

Краем глаза Эми заметила, что Флип Роули заинтересованно повернулся в ее сторону. Наверное, весь класс теперь вот так же удивленно уставился на нее.

А мистер Робертсон так и стоял, опершись на подоконник, как будто всю жизнь только и делал, что обдумывал сказанное.

— А может быть, поэтом.

Сердце Эми чуть не выскочило от этих слов. Откуда он знает про тетрадку ее стихов в обувной коробке под кроватью? Как он узнал, что несколько лет назад она выучила наизусть стихи Эдны Сент-Винсент Миллей и осенним утром шла в школу, восклицая в душе: «Мир, как тебя покрепче мне обнять?» А потом уныло брела после школы домой, вышаркивая усталыми ногами слова:

«Грусть, как бесконечный дождь, в душу мне стучит». Не мог он знать об этом! Но он все же знал, иначе сказал бы, что поэтом станет Мэрианн Бамбл или этот заика Кевин Томпкинсон.

— Как ваше имя?

— Эми.

Он приложил ладонь к уху, приподняв брови, а она откашлялась и повторила:

— Эми.

— А фамилия?

— Гудроу.

Учитель повернулся и снова прошел по классу, прислонился к доске и ненароком уперся в стену отставленной ногой. Он смотрел мимо нее, и Эми решила, что на этом разговор о ней закончен.

Но вдруг последовал еще один вопрос:

— Эми, неужели вы на самом деле хотите быть учительницей?

И она уже готова была признаться, что нет, что она с удовольствием стала бы поэтом, но тут он совершил промах:

— А может, просто ваша мама считает, что так было бы хорошо? — спросил он, подняв подбородок.

Обиднее всего, что это была правда. Конечно, это Исабель решила, ведь она сама когда-то мечтала стать учительницей. Собственно, ничего плохого в этом не было. Эми так и представляла себе большую часть своей жизни.

— Я хочу стать учительницей, — тихо ответила она и почувствовала, что он поставил на ней крест своим равнодушным «хорошо».

Сара Дженнингс решила пойти в клоуны и уехать с цирком шапито. Мистер Робертсон дружески закивал, выражая самую горячую поддержку и уважение.