Катрин Ловэ /

Смешной русский роман. Отрывок из книги

«Сноб» совместно с фондом Pro Helvetia публикет отрывок из книги Катрин Ловэ «Смешной русский роман» о швейцарской писательнице, отправившейся в Россию, чтобы попытаться встретиться с Михаилом Ходорковским

+T -
Поделиться:
Фото: РИА Новости
Фото: РИА Новости

Перевод с французского: Елена Клокова

Я должна кое-что рассказать о моем друге Жане, потому что этот человек, лишившийся почти всех волос и расставшийся с большинством иллюзий, вбил себе в голову, что отправится вместе со мной в Россию. Что проделает хотя бы часть пути – ему хватит и короткого отрезка. Я, кажется, знаю, почему он хочет вернуться в страну, где не был пятнадцать лет. Ее зовут Елена, и она вовсе не длинноногая блондинка, и не потрясающая красавица, какими считают русских женщин западные мужчины (бедняги судят по глянцевым журналам). Итак, в двадцать лет Елена не была белокурой дылдой. А «взрывоопасной» — да, и жестокой, если мне будет позволено высказать свое мнение, хотя никто им не интересуется, и я не знаю, жива ли еще эта женщина.

В тот день, когда Жан сообщил, что хочет поехать со мной, если я и вправду решу вернуться в Россию, мы гуляли под ручку по кладбищу. Я как раз закрывала ворота, когда Жан – он был уже внизу лестницы – вдруг сказал, что вернуться в эту чертову страну – неплохая идея. Вообще-то, он выразился грубее: в эту чертову гребаную страну. Пока я спускалась по поросшим мхом ступеням – если помните, Жан высказался в том смысле, что гулять на высоких каблуках нелепо, – мой спутник пустился в рассуждения о народных страданиях. О бедах народов, нуждающихся в герое. Жан разглагольствовал, идя мимо могил по кладбищенской аллее. В тот момент, когда я снова взяла Жана под руку, он сказал, что это и моя проблема, после чего мы ускорили шаг, и его монолог превратил нашу прогулку в марш-бросок. Он стрелял по видимым целям – уничтожал народы, нищету, бывшую подругу, меня и моего дурацкого олигарха, «твоего арестанта класса "люкс"» – так он его обозвал тем майским утром.

– Ты говоришь так из-за Елены!

Я прервала поток критических замечаний Жана, назвав всего одно имя. Его лицо стало землисто-бледным.

– Заткнись!

Я не заткнулась. Елена, оружие массового уничтожения для повсеместного использования. В прошлой жизни, в Москве, Жан влюбился в женщину: она часто и звонко смеялась, а глаза у нее были темные, как миндаль от лучшего кондитера. Елена была музыкантшей – играла на виолончели, по мнению Жана, просто гениально. Он питал к ней пылкую страсть, и тронул сердце Елены. Она привнесла в банальный роман извращенную жестокость, и Жан много лет ужасно страдал, потому что любил слишком сильно, а Елена пролила много слез, потому что любила недостаточно сильно. Я общалась с ними обоими и наблюдала за развитием их трагической истории. Сначала я познакомилась с Жаном – в Москве, в метро. Он меня спас. Это случилось очень давно, в дождливом июле. Я упала в обморок, выйдя из вагона метро на платформу. Причиной тому были усталость, обилие новых впечатлений, скудная еда и неумеренная выпивка. В тот день я гуляла по городу одна – моих знаний русского хватало как раз на то, чтобы разобрать названия улиц и остановок. Мои русские друзья жили далеко от центра, в тот день у каждого из них были занятия, а я познавала город, как инопланетянка. Наблюдала, ужасалась, а по ночам мы обсуждали мои впечатления. Мне дали прозвище «акула капитализма», что звучало довольно остро в стране реального социализма. Я родилась по другую сторону Стены и выросла в маленькой сказочной стране, где все подчиняется строгому порядку, даже облака над горными вершинами. Об этой крошечной – до смешного – стране моим друзьям было известно, что она красивая, что там жили в изгнании не только великие русские писатели, но и пламенные революционеры. Поскольку отношение к последним в России стало неоднозначным, друзья часто меня подкалывали – «Еще раз спасибо за подарочек!», – мол, нечего было давать приют будущим кровавым героям русской истории. Что тут скажешь: в Женеве и Цюрихе «розовые» и «красные» сочиняли революционные воззвания, плели заговоры и клеймили преступный царский режим. Благодарение Богу – все они, один за другим, сели в идущий на восток поезд – «чух, чух, чух» – и избавили нас от своего присутствия! Швейцарские горы остались стоять, как стояли, облака как плыли, так и плывут, а необъятная Россия взорвалась – «бум, бум, бум», так что еще раз большое спасибо. Я смеялась и плакала вместе с новыми друзьями, на дворе был 1987 год, маховик крутился вхолостую, к рулю встал человек с родимым пятном на лбу, а мы, молодые кретины, совсем перестали спать. Мы пили и бодрствовали, чувствуя, что история вот-вот изменит курс и жить станет ужас как весело. Ни больше, ни меньше. Есть возражения? Ни одного. Тогда выпьем!

Меня назвали акулой, и я, уподобившись опасной морской хищнице, плыла против течения, чтобы разобраться в жизни общества, о котором раньше только читала в умных книжках. Я наблюдала за сумятицей в жизни людей, смотрела, как они стоят перед пустыми полками в магазинах, слушала – не понимая смысла слов, – как они переругиваются. Иногда доставалось и мне: нечего глазеть на то, что тебя не касается. Мне часто казалось, что я отяжелела и стала хуже дышать, потому что пыль забила бронхи, как отрава.

В тот день, в тот самый день, когда я потеряла сознание в московском метро, друзья ждали меня в общежитии, где все мы спали вповалку. Предупредить их я не могла, и они ужасно беспокоились. Мобильных телефонов тогда еще не было, а «управляемая партией» экономика вообще мало что производила – разве что бесформенную серую массу, стоящую в очереди за тем, «что дают». Страна агонизировала, жила по талонам, задыхалась под спудом запретов и создавала новояз, чтобы отгородиться от наводящей тоску реальности. Даже летом там было жутко холодно. Но мы не мерзли, потому что были молоды и нетерпеливы. Мы восхищались человеком с родимым пятном на лбу – его фотографии печатали все газеты и журналы страны. Нам казалось, что на самом дне его глаз плещется новая жизнь. Мы говорили – смотри, смотри, но наши голоса дрожали. Мы тряслись от страха, боялись, что несколько толчков и новые слова «перестройка», «гласность», «ускорение», «совместное предприятие» – мы произносили их шепотом, как стишок-заклинание, – ничего не смогут изменить.

Тогда, в метро, меня спас Жан. Я вышла из битком набитого людьми вагона на станции «Маяковская» и рухнула на платформу. Сначала к горлу подступила тошнота. Я успела привыкнуть к неотвязному кислому запаху (так пахнет свернувшееся молоко), заполнявшему все места людских скоплений, но на сей раз густая вонь проделала брешь в моем желудке. Мозг лишился доступа кислорода, поддался панике, и я отключилась прямо у подножия эскалатора. Я не успела ни позвать на помощь, ни уцепиться за одну из уборщиц. Эти невзрачные сутулые женщины, по словам моих друзей, получают больше любого интеллектуала, ведь в этой стране ценности перепутаны, все поставлено с ног на голову. Толпа не остановилась – разве что расступилась, как вода, обтекающая камень. Я поняла это несколько дней спустя – у меня все тело было в синяках: сотни ног, обутых в ботинки и туфли модели «Победа пролетариата», пинали и двигали мое бренное тело, валяющееся на роскошном мраморном полу. Тело – всего лишь тело, не более того – так с давних пор повелось в этой стране. Один человек – мужчина, иностранец – разглядел лежащую без чувств женщину и бросился на помощь. Это был Жан. Жан того далекого времени – хрупкий, нервный, с худым лицом и высокими скулами, в куртке явно не «местного» производства. Его «нездешний», даже эксцентричный вид поразил мое воображение, когда я открыла глаза. Сначала незнакомец тряс меня за плечи и что-то говорил по-русски, потом запаниковал и перешел на родной французский. С того дня как мы выбрались из чрева московского метро под июльский дождь, прошло ровно двадцать лет. Мы с Жаном стали друзьями – ни у него, ни у меня нет человека ближе.

Фото: РИА Новости
Фото: РИА Новости

Когда в мае мы гуляли под ручку по кладбищу, я выяснила, что он, в отличие от меня, не забыл русский разговорный язык.

– Помнишь вкус московского мороженого?

– Мо-ро-же-ное…

– Мы ели ванильное?

– Какая разница, такого все равно больше нет. Ты ведь не думаешь, что все исчезло, а мороженое осталось?

Мы очень любили эту страну, особенно людей, которых там встретили. Мы любили их вопреки здравому смыслу, не пытаясь понять, за что, как будто в те далекие времена чувства превалировали над разумом и были главными в жизни. Там мы проживали и чувствовали то, чего никогда не испытаем дома. Россия была огромной и вечной, ее История вкупе с веселым безумием подавляла в нас здравый смысл.

А еще был любовный роман между Еленой и Жаном. Все мы – друзья Елены и друзья Жана – воспринимали их острое и печальное чувство как новый романтизм и надеялись, что в один прекрасный день напишем об этом божественно прекрасные книги. Нами владели радость и надежды, но мы осознавали, что наши предшественники – великие, упокоившиеся с миром классики – и сегодня живее всех живых. Мы бродили по московским улицам, в любую погоду ели неповторимо вкусное мороженое, обнимались и пересказывали друг другу последние главы будущих шедевров. Елена расшила пальто Жана красными гвоздиками. Это было неправдоподобно. Но это было правдой. Как-то раз Жан провел ночь, свернувшись калачиком на ледяном полу под дверью квартиры Елены. А эта дрянь усвистала к очередному любовнику. К одному из многих. Бедный Жан. Нас манили и искушали волшебные сумерки черно-белой страны, листавшей у нас на глазах книгу своей судьбы.

Когда снесли Стену, жизнь Жана перевернулась. Он потерял Елену, а с ней и географию, и всю несущую конструкцию мира. Теперь он умирает, как многие другие представители нашего поколения, потому что им больше не за что умирать.

Ни он, ни я не знаем, что стало с Россией. Ни он, ни я понятия не имеем, живы ли Елена с ее виолончелью, Александр с его амбициями, Игорь с его талантами, Антонина с ее писательством, Лев и его отчаяние, Екатерина и ее романы. Мы обо всем забыли. Наступило новое время, было слишком много работы, все изменилось. Мечты никогда не воплотятся в реальность. Сегодня мы с Жаном можем только строить предположения и по большей части расходимся во мнениях. Нам известна лишь медийная история новых варваров – тех, кто отхватил жирные куски разваливающейся страны, набил карманы и продолжает обогащаться. Мы понятия не имеем о реальной жизни сотен тысяч русских, оставшихся на поле боя, но наше воображение способно это домыслить. Я упрекаю Жана за то, что он живет прошлым, а ему не нравится, что я интересуюсь только будущим. Он смеется, когда я пытаюсь поговорить с ним о Михаиле Ходорковском. Его изумляет моя наивность. Он говорит, что я олицетворяю собой весь трагизм наивности. Так он заявил в мае, когда мы гуляли под кипарисами. Жан считает Ходорковского обычным олигархом, таким же продажным и порочным, как все его собратья. Я же воспринимаю судьбу этого человека как знак. Ясный, недвусмысленный знак.

– Ха, ха, ха.

– Говорю тебе, это знак. Можешь объяснить, что такой человек, как он – мультимиллиардер, нефтяной король, – делает на русской каторге? Он мог сбежать – улететь на личном самолете, или договориться с властью, «лечь под нее», как поступили все, кто хотел продолжить делать дела. Но не сбежал, решил рискнуть. Дал себя арестовать, судить и приговорить, прекрасно зная, что его ждет и с кем он имеет дело. А теперь тянет срок в Сибири. В колонии общего режима.

– Какой ужас!

– Это не смешно, Жан.

– Не смешно.

– Ты мог бы меня выслушать.

– Мог бы.

– Вещи не всегда так просты, как кажется.

– Вещи – нет. Человеческие существа – да.

В тот день, когда Жан согласился на прогулку, хотя почти всегда отказывается выходить, и заявил, что собирается поехать со мной, я ощутила себя невесомой и счастливой, как бабочка в первый весенний день. Я посмотрела на моего спутника и поняла, что так сильно хочу, чтобы бледный, потерявший все волосы Жан стал прежним, что согласна видеть рядом с ним Елену, вернуть его в ту линялую Россию, которую мы когда-то вместе узнавали, лишь бы он снова научился плакать настоящими слезами. Я была так счастлива, что почти забыла все те злые, жестокие слова, которые он только что произнес.

– Преклони колени, дорогая – здесь между крестами, – и помолись за твоего каторжного Иисуса Христа. Ну же, давай!

– Не дразни меня, Жан.

– Он такой трогательный, этот твой миллиардер на заклание.

– Прекрати.

– О, мой нежный агнец нефтяных скважин, аминь.

– Я задала тебе вопрос. И жду ответа. Скажи мне, что этот человек делает на каторге?

– Он считал себя самым умным, хитрым и крутым, моя бедная наивная девочка. Твой Ходорковский верил, что сделает их всех, но сделали его.

– И что же будет дальше?

– В конце герой погибает, дитя мое.

– Я никогда не называла его героем, Жан, а вот ты все время используешь это слово.

– Но ты в это веришь, что еще хуже.

– Ты ошибаешься.

– Твоего беднягу отравят. Или подождут, когда его убьет радиация.

– Почему ты не хочешь понять, что я пытаюсь сказать?

– Потому что ты не произнесла ничего внятного.

Фото: РИА Новости
Фото: РИА Новости

– Я утверждаю, что любой человек, ставший очень богатым, способен делать одно – богатеть дальше. Это детский подход, но так поступают все набобы нашего мира, их принцип – «цель оправдывает средства». Все, кроме Ходорковского.

– Твой герой нашего времени.

– Довольно, Жан.

– А известно ли тебе, что герои – самые эгоцентричные люди на свете?

– Как бы ты поступил на его месте?

– Герой всегда все рушит, какие бы идеи он ни исповедовал, запиши это крупными буквами в твой розовый альбомчик.

– Я задала вопрос.

– Крайне левые и крайне правые, центр и середина, крайний центр и крайняя середина – наше время испробовало все. Черные книги на всех полках. Тебе бы стоило прочесть и усомниться.

– Ты безнадежен, Жан.

– Десятки альтруистов, замечательных, исключительных людей принимали изумительные решения, делали смелый выбор, но все всегда кончалось напалмом, газом, обогащенным ураном, грязной бомбой, противопехотными минами, разрывными пулями и фосфором. Целая физико-химическая диссертация…

– Жан.

– Знаешь, почему с героями все всегда так плохо кончается? Потому что у них большие руки, большие глаза, большие зубы и – главное – большое сердце, а любят они в конечном итоге, одну единственную вещь – собственную позу. Будь ты героем, дражайшая Валентина, любила бы себя еще больше, чем любишь сейчас, да, да, именно так, это и ко мне относится. Увы, у меня нет сил даже на героические помыслы.

– Ты…

– Хочешь знать, что сделал бы на месте Ходорковского я?

– Да.

– Повел бы себя, как он. Хлебал бы лагерную баланду и смиренно ждал, когда мое униженное положение принесет дивиденды в виде всеобщего восхищения.

Комментировать Всего 10 комментариев

Почему Вы вдруг заинтересовались Россией?

На этот традиционный вопрос у меня тоже есть дежурный ответ: я увлеклась русской литературой. Как ни банально это звучит, это правда.  Я из очень простой семьи, родилась и выросла в швейцарских горах. В детстве у меня было немного книг, но в доме моего деда – уж не знаю откуда они там взялись, не иначе как это был перст судьбы – я нашла рассказы Чехова и «Идиота» Достоевского.  Там была и «Длительная прогулка» Славомира Равича, как я узнала много позже, эта книга вызвала много споров. Но в Чехова я влюбилась сразу, а первая любовь, как известно, она навсегда. Не буду описывать, какие чувства, муки и мечты способны пробудить тексты Чехова в ребенке, но абсолютно точно, что этот ребенок при первой же возможности отправится в Россию. Я так и поступила – поехала в вашу страну с группой студентов. Тогда Берлинская стена еще прочно стояла на своем месте, и любой из нас посмеялся бы над тем, кто сказал бы, что всего через пару лет ее не станет.

Вы слышали о Михаиле Ходорковском до его ареста? Что Вы тогда о нем думали?

Честно говоря, я слышала о нем очень мало да и не обращала на него особого внимания. Я тогда работала журналисткой и меня больше занимали так называемые западные «эксперты», которые приезжали якобы учить русских как и что надо делать, а сами творили черт знает что. Ходорковским же я заинтересовалась только в 2005 году, когда он был осужден и попал не просто в тюрьму, а в Сибирь. Видимо, это слово, «Сибирь», прозвучавшее вместе с приговором в начале 21 века, произвело некий литературный «клик» в моем сознании. У меня тогда только вышла новая книга и я сказала моему издателю: «Если бы я была смелым автором, то ухватилась бы за судьбу этого русского, но не думаю, что у меня хватит на это сил. Возможно, я решусь взяться за эту тему в старости». На это мой издатель Марлиз Пиетри ответила: «Не тяни!».

Присутствие Ходорковского в Вашей книге в сущности минимальное. Почему Вы вообще решили ввести его в повествование?

Причина кроется в трех словах: Сибирь, судьба, сегодня. Я с самого начала хотела сделать не журналистское расследование или эссе, а именно литературное произведение. Труд писателя подразумевает использование  весьма специфического инструментария: вы немного иначе смотрите на мир, слышите звуки, ощущаете запахи, иначе используете слова, вы устанавливаете дистанцию между собой и внешним миром, вы становитесь терпеливее, вы страдаете… Как писателю мне было не интересно подробно рассказывать о жизни Ходорковского, его бизнесе, его мыслях. С точки зрения литературы, я поступила проще и вместе с тем гораздо рискованнее: я решила, что судьбу этого вполне реального человека можно поместить внутрь литературного произведения, что эта судьба достойна романа, и что не надо выдумывать некого невероятного персонажа, когда он уже существует. В книге судьба Ходорковского становится смысловым центром тех вопросов, на которые пытаются ответить другие персонажи. Она вообще, по-моему, позволяет взглянуть на многие вещи в несколько непривычном свете, причем не только людям, живущим в России. Этот обыкновенный человек, ставший столь богатым и успешным, неожиданно решил поступить так, как никому бы в голову не пришло в этих обстоятельствах и в этом мире, где богатство – главная жизненная цель. Для бизнесмена, который полностью соответствует своему времени, всецело поглощенному жаждой денег и власти, он сделал совершенно неожиданный выбор. Противоречивость и нетипичность фигуры Ходорковского, рухнувшего с заоблачных вершин на дно глубочайшей пропасти, делает его крайне привлекательным для меня как для писателя. И если вы проследите, как менялись его поведение и даже внешность после ареста, вы лучше поймете, кем становится человек, когда шаг за шагом принимает судьбу, которая намного превосходит его.

Как приняли Вашу книгу в Швейцарии и есть ли шанс опубликовать ее в России?

В Швейцарии и во Франции и критики, и публика приняли книгу очень благожелательно. Публикация отрывка в «Сноб» – это пока пробный камень, и у меня еще нет издателя в России. 

Михаил Шишкин в свое время написал очень любопытную книгу «Русская Швейцария». У Вас как у специалиста по нашей стране никогда не возникало желания написать о швейцарцах в России?

«Русская Швейцария» мне очень понравилась. Когда я ее читала, то в шутку размышляла, уж не для того ли Шишкин взялся за эту тему, чтобы убедить себя, что он не единственный странный русский, кто решил поселиться в этой маленькой тихой стране…  О странных же швейцарцах, которые жили и сейчас живут в России, хотя, конечно, и не о всех, но кое что написано. Ведь среди них были и довольно известные люди. Например, Пьер Жильяр, наставник детей Никоаля II, сопровождавший царскую семью в ссылке до самого Екатеринбурга. Мой друг Даниэль Жирарден написал о нем книгу «Гувернер Романовых», которая вышла в России в прошлом году. В нее вошли дневниковые записи Жильяра и фотографии, сделанные им в период с 1905 по 1919 год. В любом случае, если кто-то возьмется за условную «Швейцарскую Россию», он должен помнить следующее: мы, швейцарцы, обычно очень скромные и тихие люди, которые предпочитают скорее тень, чем свет. Поэтому, когда мы совершаем революции – в том числе, в искусстве и в науке – мы не кричим об этом на каждом углу и даже не называем это «революцией».

А что касается моих личных пожеланий, то, если в России решат выбрать нового царя, я подам заявку на учреждение должности Официального Иностранца, которому будет дозволено говорить с кем вздумается, включая заключенных и самого царя, как это делал маркиз де Кюстен при Николае I. Возможно, мне стоит подать заявку даже если в России не будет нового царя?