Алексей Алексенко /

Время сдерживаться

Боязнь пафоса как вековой тренд в развитии человечества

Иллюстрация: Corbis/Fotosa.ru
Иллюстрация: Corbis/Fotosa.ru
+T -
Поделиться:

Мой путь уныл — это, между прочим, чистая правда.

Тем не менее, увидев подобное заявление в печати под моим именем, читатель, несомненно, подумает, что это завязка какой-то шутки. И не потому, что все уверены, будто мой путь безмятежно-лучезарен, — просто как-то странно в наше время выражаться языком оперных персонажей.

Или, скажем, если бы вы встретили фразу «Мой путь уныл» в стихотворении Иосифа Бродского, то смекнули бы, что это стилизация и речь ведется от имени какого-то исторического героя.

На самом деле «Мой путь уныл» — это Пушкин написал, в 1830 году. Как раз сделал предложение своей будущей жене, в кои-то веки поправил свои материальные обстоятельства, и вообще у Пушкина-то дела шли получше, чем у меня или даже у Бродского. И при этом Пушкин не иронизировал. Просто в то время принято было выражаться по-другому, без understatement'ов.

Или вот другой пример: в эссе Николая Ускова комический эффект возникает единственно от того, что слова Радищева («Неужели веселости, тобою вкушенные, были сон и мечта?») автор произносит от собственного имени в 2013 году. Радищев-то не шутил — он считал, что вполне уместно выражаться подобным образом, слегка заскучав по дороге из Питера в Москву. А Усков уже и не может пожаловаться без ужимок и фиги в кармане: время сейчас такое.

Эти примеры призваны проиллюстрировать следующее незатейливое наблюдение: со временем эмоциональность языка меняется, и меняется сами видите в какую сторону. Интересно, что относится это не к одному только русскому языку, но ко многим, если не ко всем. По крайней мере, исследование британских антропологов «Выражение эмоций в книгах ХХ века» выполнено на англоязычном материале.

Авторы использовали изощренный компьютерный и математический аппарат, дабы проанализировать почти 4% от всех книг, опубликованных в течение столетия на английском языке. А искали они в этих книгах слова (существительные, прилагательные и глаголы) с яркой эмоциональной окраской.

Обнаружили они, во-первых, то, о чем мы уже сказали: эмоциональность книжной речи на протяжении столетия неуклонно падала. Вот график, показывающий этот процесс наглядно. Начат не с Пушкина или Радищева, заметьте, а всего лишь с творческого расцвета Бернарда Шоу. Закончен где-то в эпоху Стивена Фрая, точнее, в 2008 году.

Авторы задаются естественным вопросом: «С чего бы это?» Объяснение №1, прямое: люди стали менее эмоциональны. Объяснение №2, хитровывернутое: люди стали более эмоциональны в жизни, и у них отпала необходимость компенсировать свою сдержанность «в реале» литературными страстями (ну, примерно как викторианские англичане боялись в присутствии дамы кашлянуть со значением, зато в книжках разводили такую любовь-романтику, что чертям тошно).

Выбрать из этих двух объяснений первое, и самое простое, помог следующий результат. Исследователи сравнили употребление слов, несущих позитивную и негативную эмоциональную нагрузку, в разные годы ХХ века. Картинка получилась очень наглядная:

Видно, как начиная с Великой депрессии хорошего в жизни и книгах становится все меньше, в годы войны вообще глухой провал, потом оттепель небольшая, а в 70-х, в нефтяной кризис, снова вниз. У нас, кто постарше, в это время тоже все ухнуло вниз, как раз Солженицына высылали, а потом был Афганистан. У любителей СССР, которые продавали буржуям нефть и строили на вырученные деньги злые ракеты, — у тех, наверное, наоборот, в 70-е поднялось настроение, но в мировой культуре от этого не осталось следов, слава Богу. А у остальных людей мира, хоть и говорящих на разных языках, время это было неважное. В 90-е пошло вверх. Ну, а дальше все и сами знают.

Таким образом, частота эмоциональных слов в речи повторяет рисунок настроения основной массы приличных людей мира, а вовсе не движется в противофазе. Это значит, в книжках мы не «компенсируем» то, чего нам недостает в жизни, а просто и честно выражаем все как есть. Неплохой результат, на мой вкус.

А это значит, что эмоций в жизни и правда становится меньше и меньше, и тренд этот захватывает весь ХХ век как минимум (а мне кажется, что столетия три). Кроме того, авторы показали, что в разных странах этот процесс идет с разной скоростью — так, в сухом остатке последних ста лет американский английский оказался куда богаче на эмоциональные слова, чем британский.

Хочется какой-то вывод отсюда сделать: меньше эмоций — хорошо ли это, плохо ли? Хорошо или плохо, что в современных книгах слова, выражающие эмоцию «страх», употребляются чуть чаще прежнего, а слова «омерзения» — чуть реже?

Вот пишут, что некие аналитики на основании словоупотребления в «Твиттере» научились предсказывать поведение фондового рынка, а это, знаете ли, уже неплохие деньги. Но нам-то деньги не нужны, нам хочется понять, все у нас плохо или нормально все? И чего ждать?

Не знают этого ни авторы исследования, ни ваш покорный слуга. Зато мы можем порадоваться тому, в какую сторону идет процесс: в русском языке — туда же, куда и в английском, по тому же пути, на котором Британия обогнала Америку, то есть не в выгребную яму истории мы движемся, дорогие соотечественники, а в общем-то туда, куда уже давно ушли приличные, воспитанные люди. Значит, если и погибнем, то вместе с нормальными парнями, а не самобытно-суверенным способом.

Хоть и проделывает Россия на этом пути отдельные омерзительные выверты, но нет пока серьезных оснований воздевать руки к небу и восклицать: "Мне нельзя жить, нельзя!.. О, если бы упало на меня небо! Если бы земля поглотила...!.. Нет! Небо не падает; земля не колеблется! Горе мне!» Это Карамзин мог себе позволить так выражаться, а нам в наше время разве что сплюнуть да ухмыльнуться саркастически, такой сейчас тренд.

Комментировать Всего 5 комментариев

Это среди прочего означает, что колумнистике - занятию страстному и пафосному - скоро кранты. Как и жанру трагедии, например.

Ироничная колумнистика, Евгений. Сарказм и стебалово. Впрочем, с 80-х годов тренд стабилизировался; может, еще и вверх пойдет на волне "новой искренности".

Эту реплику поддерживают: Lucy Williams

Немного не понял, Алексей. На последней картинке - кривые "страх", "отвращение" и "вообще всё". Где тут кривые полжительных эмоций?

А если уж обсуждать динамику, то тут важнее не абсолютные значения, а скорость и ускорение. И они любопытны на первом и последнем отрезках. Выходит, в революционные годы страхи в литературе уменьшались, а сейчас растут?

На последней картинке главный график - вообще все эмоциональные слова, и положительные и отрицательные. Для примера приведены также две конкретных эмоции.

О том, что вы отмечаете в комментарии, имеет смысл судить по первому графику, где отложено ОТНОШЕНИЕ числа положительно окрашенных слов к отрицательным. Второй график описывает главным образом ОБЩЕЕ снижение эмоциональности письменной речи, на нем некорректно рассматривать отдельные эмоции, все равно они потеряются в общей тенденции. Да, после первой мировой войны эмоциональность речи пошла было вверх до 1930-х, после второй мировой - совсем незначительно. Сейчас примерно стабилизировалась (может, потому что меньше просто уже невозможно)

небольшое уточнение

Потрясающее исследование -- столько сразу пищи для размышлений и какой размах!  

Мне бы хотелось уточнить, в первой фигуре, Joy-Sadness Score,  из того как эта переменная построена, я бы ее интерпритировала, как флуктуации между позитивными и негативными эмоциями, а не общую эмоциональную экспрессивность. То есть, 1920-тые, наблюдается подъем позитивных эмоций, в 1940-ты пик негативных эмоций, и так далее. То есть, Score выражает не общий эмоциональный фон, а именно флуктуацию между позитивом и негативом. А вот второй график уже показывает общий эмоциональный фон, судя по всему..

 Если такое чтение первой фигуры наложить на матрицу основных исторических событий и тенденций (1920-ые, послевоенное время затишься и Лиги Наций; 1940 - Вторая Мировая Война: 1960-ые -- время новых молодежных социальных движений и расцвета государства благосостояния: 1980-тые -- конец экономической эры гос-ва благосостояние и введение неолиберальных рыночных реформ ) то в принципе видно неплохое наложение. Тогда вторая фигура становится вроде лишней (не совсем понятно, как ее интерпритировать. Может, просто люди стали хуже владеть литературным языком, и поэтому разучились выражать нюансы своих эмоций на бумаге?...)

Любопытно что первая фигура показывает в 1990-тые эмоциональный подъем в литературе (и Фукуяма объявляет о конце истории и всемирной победе либерализма) . А вот как дела обстоят после 2000? Почему то мне кажется, что кривая пойдет снова вниз...