Мигель Сихуко: Просвещенные

Роман филиппинца Мигеля Сихуко «Просвещенные» собрал щедрый урожай азиатских литературных премий. Подобно разбитому зеркалу, он рассыпается на осколки историй о любви, терроризме, литературе, на анекдоты и сказки. В результате в этой сюжетной мешанине отражается судьба целого народа. «Сноб» публикует отрывок из книги, русский перевод которой выходит в издательстве «Азбука»

Участники дискуссии: Артур Изотов
Иллюстрация: Corbis/Foto S.A.
Иллюстрация: Corbis/Foto S.A.
+T -
Поделиться:

Перевод с английского: Дмитрий Симановский

Эрнинг Исип, со свеженьким дипломом компьютерного колледжа АМА на руках, едет к своему кузену Бобби в Дейли-Сити, Калифорния. Эрнинг знает, что до Силиконовой долины оттуда можно добраться на автобусе. Бобби работает медбратом в больнице и ходит на работу каждый день. Уходя, он оставляет Эрнингу коробку кукурузных хлопьев и включенный телевизор, чтоб тот не умер с голоду и практиковался в английском. Так проходит неделя, и тут Эрнинг говорит кузену: «Пинсан, сауанг сауа на’ко курукузные клопя» («Брат, мне надоели кукурузные хлопья»). Тогда Бобби показал ему местную забегаловку и научил говорить официантке: «Мне яблочный пирог и кофе». Эрнинг старается как может повторить: «Яплотны пирок и коф». Все утро он тренируется: «Яплотны пирок и коф. Яплотны пирок и коф».

В обед Эрнинг бесстрашно отправляется в забегаловку. К его столику подходит официантка и спрашивает: «Чё будешь?» В жутком испуге, чуть не позабыв все слова, Эрнинг, запинаясь, бормочет: «Яплотны пирок и коф». Официантка уходит, он переводит дыхание. Минуту-другую спустя она приносит ему кусок яблочного пирога и чашку кофе. Эрнинг буквально опьянен успехом.

Неделю он ходит в забегаловку, выслушивает от официантки «Чё будешь?», ест свой пирог, запивает кофе и уже чувствует себя настоящим космополитом. Но вот однажды, когда Бобби собирается на работу, Эрнинг говорит: «Пинсан, сауанг сауа на’ко яплотны пирок и коф» («Брат, мне надоел яблочный пирог с кофе)». Тогда Бобби учит его заказывать: «Чизбургер с кровью и большую колу без льда». Важно, говорит он, чтобы кола была без льда, потому что так ее больше. Весь день Эрнинг тренируется произносить новую фразу перед зеркалом. «Шизборге с ровю и полшую колу пез да. Шизборге с ровю и полшую колу пез да». Приходит время обеда, и он отправляется в забегаловку, бурча про себя эту фразу как мантру.

Эрнинг, затаив дыхание, смотрит, как к его столику подходит официантка.

— Привет, дорогуша, — против обыкновения, говорит она, — что будешь заказывать?

От неожиданности Ирнинг выпаливает: — Яплотны пирок и коф! Яплотны пирок и коф!

* * *

Да, забыл рассказать, что произошло вчера за пансионом, где я остановился.

Уставший и нагруженный чемоданом, сумкой, ноутбуком в рюкзаке и ортопедической подушкой, я добрался до главного входа и обнаружил, что дверь заперта. Я обошел здание и оказался на пустынной парковке. Было уже темно, но я сперва услышал, а потом и увидел, как молодой полицейский в форме сталкивал лбами двух беспризорников. Дети были под кайфом. Один сжимал в руках улику — кусок картона с кляксами клея «Регби», завернутый в полиэтиленовый пакет Филиппинского дома книги. У обоих на шее висели цветочные гирлянды — те, что не удалось продать вечером. Полицейский ударил детей друг о друга несколько раз подряд, как будто в ладоши хлопал. Дети упали, он схватил обоих за пояс шорт и резко поднял. Он распалялся все больше. Теперь он шуровал по карманам в поисках дневной выручки.

Я поставил свой багаж, положил подушку и уже начал придумывать речь. Для начала я назову свою фамилию и скажу, кто мои ближайшие родственники. У него отвиснет челюсть, он с трудом сдержит ярость, но все же перестанет их избивать. Я хотел еще спросить его имя и место службы и застращать, что доложу о нем сенатору Бансаморо.

Но имело ли это смысл? Иногда нет-нет да и задумаешься, не лучше ли таким детям по большому-то счету вообще не рождаться. А коп, обворовывающий уличных мальчишек, легко может меня и пристрелить.

Я аккуратно поднял багаж и подушку и тихонько зашел через заднюю дверь в пансион. Внутри клекотали закрепленные на стенах вентиляторы.

Просто забыл рассказать.

* * *

За несколько дней до того, как город взяли японцы, мы стояли на бульваре Дьюи; сотни, тысячи таких, как мы, тянулись вдоль широкой улицы; с залива дул бриз, прохладный до гусиной кожи.

Я взгромоздился на плечи дяде Джейсону и, помню, наблюдал, как в розовом небе над долгим изгибом берега жестоко пикировались птицы; когда прозвенел горн, они улетели в бескрайние пространства. Небеса все еще пытались сохранить невинность.

Потом я увидел мужчин на лошадях; они прибывали на свой последний парад. Разделив толпу, возвышаясь над ней, как кентавры, пересекающие пшеничное поле, двигались филиппинские разведчики 26-го кавалерийского полка — выстроившись в две колонны, американцы шли плечом к плечу с филиппинцами. До сих пор слышу я бряцание их обмундирования, неспешный стук копыт, вижу, как низкое солнце отражается на отполированных мартингалах лошадей, на бляхах и знаках отличия, на эмблеме с изображением головы скачущей лошади с обнаженным клинком над ней. Металл на их телах пылал, пылали и наши сердца. На севере должны были высадиться японцы, и полк выдвинулся, чтобы одним из первых встретить их в составе войск США на Дальнем Востоке. Люди стояли молча, потом раздались возгласы, и женщины стали тянуть руки, чтобы погладить голенища солдатских сапог, потрепать гривы и бока их лошадей, — так полные надежды верующие тянутся, чтобы прикоснуться к отполированным тысячами рук ступням статуй святых.

Я помню, как, оглушенный приветственными криками, я прикрыл уши руками, и сожалею об этом. Ничего подобного я с тех пор не слышал. Дядюшка Джейсон передал меня одному из всадников, своему брату, дядюшке Одесео, который некоторое время прокатил меня, усадив спереди. До сего дня запах кожи, лошади и мужского пота напоминает о том неповторимом моменте, когда я был в их рядах.

Когда же один дядя наконец передал меня другому, я стал брыкаться, я не хотел, чтоб меня оставляли. Я заплакал. Долго тянулась нескончаемая кавалерийская цепь сквозь толпу. Когда сомкнулись ряды за последними всадниками, люди вокруг нас покачивали головами и крестились. Многие плакали. Одесео окончательно скрылся из виду, и я почувствовал, как плечи дядюшки Джейсона стали судорожно подергиваться. Ночи напролет он «лечил» свои до смешного плоские стопы, стоя на кока-кольных бутылках, но все-таки сдался, когда отец слезно попросил его остаться, чтобы помочь ему защитить семью.

Детская память наполняет события множеством деталей, но этот день мне запомнился именно таким.

16 января 1942 года в районе города Моронг отряд молодых мужчин верхом на сильных конях предпринял последнюю кавалерийскую атаку в истории армии США. То были последние носители древней боевой традиции, многие пали под трусливым градом безликого свинца с японских позиций. Те, кто выжил, продолжили войну в пехоте. В итоге нехватка продовольствия вынудила генерала Уэйнрайта, который сам был кавалеристом, отдать приказ забить боевых коней на мясо. Каким жестоким на вкус, наверное, было то мясо! С тех пор кавалерией на Филиппинах и в США стали танки и вертолеты, машины, не знающие ни отваги, ни жертвенности, ни долга.

Комментировать Всего 1 комментарий

Очень правдивая литература!