Вадим Рутковский /

Застенчивые люди и кровавые мальчики: итоги Венеции в деталях

Вы уже, конечно, знаете, что второй по значимости приз 71-го Венецианского фестиваля — «Серебряный лев» за режиссуру — получили «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына» Андрея Кончаловского. Впрочем, в России вы его вряд ли увидите, а в ожидании европейского проката предлагаем ознакомиться с этим текстом — о лучшем, что было на Мостре

Участники дискуссии: Ольга Шлихт
Фото: Getty Images/Fotobank
Фото: Getty Images/Fotobank
+T -
Поделиться:

Я посмотрел «Белые ночи» на первом показе для прессы. Зал аплодировал уже заставке «Студия Андрея Кончаловского»: это имя, которое в Венеции знают и любят. А дальше международная пресса дала пример поведения нашим согражданам, от души освистав заставку Министерства культуры. Не знаю, как вела себя публика на официальной премьере, куда пожаловал министр Мединский; надеюсь, что так же. Хотя Мединскому, кажется, все равно, он и свист примет за осанну, и любой метафорический плевок в глаза сочтет государевой росой. Вообще, про нынешний минкульт скучно, тем не менее совсем ничего не сказать нельзя, потому что от него зависит получение фильмами прокатных удостоверений. А «Белым ночам» оно при нынешнем антиконституционном произволе не светит: герои Кончаловского говорят на живом русском языке, с которым депутатская урла пытается бороться. Но широкий международный прокат фильму гарантирован, а выбраться в Европу ради этой картины — совсем неплохой повод: она, в отличие от большинства венецианских участников этого года, не грешит унынием, это радостное кино, на первый взгляд, о стремлении вырваться из мира дольнего в мир горний, а при более внимательном подходе — о счастье жить здесь, на сумбурной и нелепой земле, у которой с небом налажена непрерывная связь.

Кадр из фильма «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына»
Кадр из фильма «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына»

Все, кому не лень, даже те, кто «Белых ночей» не видел, сравнивают их с «Историей Аси Клячиной», где тоже про деревню и с непрофессиональными исполнителями (в новом фильме играет только одна актриса, Ирина Ермолова из «Коляда-театра», ей досталась роль инспектора Рыбнадзора и матери-одиночки, в которую Алексей Тряпицын почти влюблен). Но в фильмографии Кончаловского есть и более близкий аналог – «Застенчивые люди», снятые в Луизиане, на душном и влажном американском юге, изумительный микс Чехова и Фолкнера (кстати, в Венеции Кончаловский остался после пресс-показа своей картины на «Шум и ярость» Джеймса Франко, простодушную, иллюстративную, но искреннюю экранизацию): кадры, в которых моторка Алексея Тряпицына рассекает волшебную речную гладь, охота на кикимору, тайный телесный жар Ирины – все это очень напоминает Shy People; мне даже в музыке Эдуарда Артемьева прислышался саундтрек Tangerine Dream. И на жизнь обитателей Плесецкой области горожанин-космополит Кончаловский смотрит с той же правильной долей отстраненности, с которой режиссировал шум и ярость незнакомой провинциальной Америки.

Кадр из фильма «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына»
Кадр из фильма «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына»

Это обаятельно спонтанный, непосредственный, импровизационный фильм, хотя сценарий — железный, и в отношениях Тряпицына с Ириной можно уловить негромкое, но явное эхо несложившейся любви мечтателя из «Белых ночей» Достоевского, тоже неловко и непреднамеренно преданного своей единственной Настенькой. Важный мотив — память, личная и историческая: уже в прологе Тряпицын рассматривает и комментирует старые фотографии — памятные события в жизни простого советского человека, близкие люди: тут армия, тут соседи, тут семейная жизнь — недолгая. А потом в кадрах с заброшенной школой в фонограмму фильма ворвутся фрагменты пионерских речевок и песен — это, конечно, лобовой, но действующий прием; я, кстати, очень люблю почти все фильмы Кончаловского, включая несколько одиозный «Глянец», еще и потому, что он никогда не стеснялся прямых ходов: режиссер такого масштаба может позволить себе всё. Включая и прямолинейный, впрочем, неназойливый юмор по поводу своих зависимых от «зомбоящика» героев: так за рассказом ближайшего дружбана Тряпицына о подвигах во Вьетнаме, где местная девушка просила сделать ей «русского бэйбика», следует доносящийся из телевизора дикий попс «Я хочу от тебя дочку и точка» (это, если что, песня певицы Натали). А вот камера Александра Симонова (постоянный оператор Алексея Балабанова «Белые ночи» снимает иначе, резче, контрастнее, на грани с туристическим глянцем) подмечает, как мирно уживаются в картинках на стене котики и Геннадий Зюганов. В этих кадрах нет ни высокомерного умиления, ни язвительности, только незлобивый юмор, улыбка взрослого и мудрого человека (кстати, получая приз, Кончаловский произнес короткий и блистательный спич, в котором заметил, что все режиссеры, выходя на площадку, становятся детьми, а потом только притворяются взрослыми). Вот один из героев изливает душу: «Постоянно боль в душе; вся жизнь прошла в каком-то терпении... За горизонтом жизнь сиреневая, алая, хорошая, а подходишь вблизи — такая же серая». Оно, вроде, и так: на земле — «Модный приговор», Рыбнадзор, водка и прочая суета, а в небо и за горизонт только ракеты с ближайшего космодрома, где несут службу генералы-браконьеры, легко летают. Но вот Кончаловский подошел вплотную к этой самой жизни, и получилось, что она и сиреневая, и смешная, и лихая, и какая угодно разноцветная. И венецианский журналистский зал — часто очень, надо сказать, неприятный, выдающий хамское «бу-у-у» по поводу многих достойных фильмов, — так вот, даже этот зал аплодировал, пока не кончились титры. Фильм-победитель «Голубь сидел на ветке, размышляя о существовании» принимали гораздо сдержаннее; но моя скептическая оценка этого упражнения в сатирически-гуманистическом абсурдизме вам тоже уже известна. Хочу думать, что Александр Деспла, чьи лучшие саундтреки написаны к фильмам великого Уэса Андерсона, просто купился на знакомую фамилию.

Кадр из фильма «Пазолини»
Кадр из фильма «Пазолини»

А вот «Пазолини» Абеля Феррары и не может рассчитывать на аплодисменты, переходящие в овацию: этот далекий от традиционных байопиков проект а) странен, повергает в недоумение даже самых прожженных критиков, б) замкнут на персоне Пазолини, герметичен и недоступен для любого человека, не смотрящего кино взахлеб и равнодушного к классике. Это эссе-трибьют, выполненное в раскованном стиле, в соответствии с дважды процитированными словами из неоконченного романа Пазолини Petroli: «Повествовательное искусство мертво». Формально Феррара фиксирует последний день Пазолини (забегая вперед, скажу, что смерть на пляже в Остии в этой трактовке лишена какой-либо политической или конспирологической подоплеки, неочевидна и версия, что Пазолини отчасти «срежиссировал» свою гибель, логичное продолжение «Сала», фильма, после которого невозможно снимать другие фильмы; просто щенки с городской окраины расшалились, увлеклись и даже не осознали, что совершили убийство), но хронология рассыпается, реальность исчезает. Начало: Уиллем Дефо, перевоплотившийся в Пазолини с немыслимой достоверностью (в этом — один из сильнейших, почти физиологических эффектов фильма, фирменный знак Феррары, чьи работы последних лет пятнадцати с трудом поддаются вербализации; самоценные кадры не то что не требуют словесной расшифровки, они не поддаются ей), смотрит только что смонтированное «Сало» и отвечает на кажущиеся сегодня такими банальными вопросы невидимого франкофонного журналиста («Правда ли, что ваши актеры — мазохисты?», «Секс — это часть политики?» и т. п.); один из ответов — «Возмущать — это право, быть возмущенным — наслаждение» — вынесен на афиши. Далее человек, похожий на молодого Пазолини (это, как можно заключить из последующих эпизодов, протагонист Petrolio), отсасывает у окраинных парней-проституток. Далее Пазолини-Дефо пьет кофе с матерью и ассистенткой, встречает Лауру Бетти, только что вернувшуюся из Югославии, со съемок в «Частных пороках, общественных добродетелях» у Янчо и потому восхищенную раскрепощенностью «социалистических» актрис. Вот Пазолини-Дефо пишет о Petrolio Альберто Моравиа — и Феррара вдруг экранизирует один из эпизодов романа. Вот собирается на встречу с Нинетто Даволи — и тут же действие переносится в параллельный дивный мир, где реальный, сегодняшний, седой Даволи и актер, играющий его, следуют за звездой, возвещающей о рождении мессии, и попадают на оргию геев и лесбиянок, случающуюся один раз в год, для продолжения расы: соития происходят под шаманские вопли «Cazzo, cazzo, vaffanculo — Figa, figa, vaffanculo». Очевидно, что, в отличие от «Белых ночей», к обязательному просмотру эту картину не порекомендуешь, и при распределении наград жюри благоразумно решило «Пазолини» обойти. Что, конечно, не делает его хуже. И не лишает магии неразгаданности: фильм, который не отпускает и когда зажигается свет, — большая в наши дни редкость.

Комментировать Всего 1 комментарий

Кончаловский говорил, что снимал фильм о подлинном русском человеке, который, если отключат электричество, будет жить, как жил. Может, для иностранцев такой "русский человек" - открытие, а для нас это банальность. Но, к счастью, вольно или невольно, новый фильм Кончаловского получился совсем о другом, он - об универсальной тревоге современного человека, которая кошкой неизвестной породы тихонько садится рядом или смотрит со шкафа. Герои фильма существуют в бессмысленности, с которой борются простыми функциями. Они не плачут, когда уезжает ребёнок, который мог бы быть их сыном, они ссорятся и мирятся, смотрят телевизор, сводят концы с концами. Держатся. И природа прекрасна. Что ещё надо? Но угроза всё ближе и ближе. Ребёнок боится кикиморы и кричит от страха. Взрослые смеются, но боятся, сами не зная чего. Может, смерти? Нет, пока это не страх, эта даже не тревога. Это попытка жить, как прежде, рядом с подползающим безликим злом. Жизнь "ещё страннее, чем в раю".

Не очень качественный монтаж. В сцене у костра вдруг попадает в кадр собака и тут же исчезает. Не хватает эпического движения лодки под вёслами после кражи мотора.

Некоторые сцены грешат прямолинейностью: слишком долго задерживается камера в разрушенной школе, слишком прям упрёк в адрес женщины-инспектора, закрывающей глаза на браконьерство "власть имущих".