Евгений Бабушкин /

Настоящий Китай

В час ночи встало солнце. Пустая планета вспенилась розовым киселем. Боинг тряхнуло. Триста китайцев заголосили, глядя на пески Гоби в рассветной дымке. От Москвы до Гуанчжоу девять часов, от Гуанчжоу до Чанша еще полтора, а от Чанша недалеко до настоящего Китая. Там туалет — дыра в полу, там Кэмерон снимал Пандору, там едят жареные свиные члены и закусывают водку лотосом

+T -
Поделиться:
Фото: Евгений Бабушкин
Фото: Евгений Бабушкин
Ночная панорама города Чанша

Каблуки и Корчагин

— What a country! What a country!

Это не крик восхищения, а вопрос: ты откуда, небритый белый великан? 

Спрашивали в аэропорту. Дальше — ни слова по-английски.

Говорят про загадочное: китайская грамота. Говорят про неправильное: делать по-китайски. В Китае тебя не поймут и сами уйдут непонятые. Настоящий Китай — это катастрофа коммуникации. С вывесок издевается бессмысленная латиница: hong jang quin ming.  

В небоскребе с подозрительной надписью hottal я жестами выпрашиваю нож. Консьерж приносит авторучку. Я разрезаю спелое манго дебетовой картой Сбербанка. Все равно тут никто не знает, что это такое. 

Мой гид носит алое вечернее платье с погонами. Так она и поднимается на гору Верблюд — платье, каблуки, семь километров сквозь туман. Она, о чудо, знает русский и обожает телефильм «Как закалялась сталь», особенно слова Павла Корчагина:

— Жизнь одна, и прожить ее надо так, чтобы не болеть, стать хорошим чиновником и служить народу.

Да, думаю. Трудности перевода.

Мой милый Мао

В Китае есть островная провинция Хайнань, лесная провинция Хэннань и горная провинция Хунань с населением в 70 миллионов человек. В Хунани родился Мао. Гигантская его голова стоит в центре столичного города Чанша, на Мандариновом острове. Все с Мао фотографируются. Он как статуя Свободы.

Мао — в каждой машине. Китайские водители ставят латунную фигурку Мао там, где у наших грустит икона или кивает головой собака.

Мао — на каждой банкноте, кроме цзяо, копеек: там рабочие и колхозники.

Я плачу за портрет Мао 30 юаней, а одноглазый старьевщик хочет 50. В Китае принято торговаться. Даже за Мао.

Деревенскому мегаполису, где Мао пошел в педвуз, нечем похвастаться, кроме его головы. Чанша похож на колонию съедобных грибов или карстовую пещеру. Сталагмиты небоскребов тычутся в туман. Бирюлево, Купчино, Бутово. Только здания в три раза выше.

Здания и звуки

4 — цифра смерти. В отеле нет 4 и 14 этажа.  На ковровой дорожке забыт перфоратор. В пустых коридорах носятся летучие мыши, пугают горничных. Отель сдавали к дате. Спешили.   

Быстро строится Китай. Кругом новье. В городах — одинаковые небоскребы, в деревнях — одинаковые двухэтажные домики: облицовка с фасадов, голая штукатурка по бокам.

Звуки Китая: рев стройки. И еще жужжание полночных мотороллеров.

Мотороллер тут у каждого. С фургоном. С зонтиком. С прицепом. Полицейские ездят вдвоем. Крестьяне, как с гравюры, в соломенных шляпах и беззубые, — впятером.  

Трещит Китай.

Голосят зеленщики. Лавочник выставил магнитофон, и вся улица танцует: вечерняя гимнастика. Рядом у открытого гроба поют веселые песни. Эхо гуляет по одинаковым дворам.

Блочные семиэтажки, на окнах решетки в мелкую сетку. На первом этаже — лавки. Аптека с толчеными рогами и корешками, водочный бутик, зубоврачебный кабинет под открытым небом, вонючая закусочная, где сидят тихие мужчины в майках, задранных до сосков. Дурная бесконечность кварталов, нашпигованных бедностью и экзотикой. Дом в ширину, пять в длину. 

Новый квартал — те же лавки в другой последовательности. Дом в ширину, пять в длину. Бутик, аптека, водка, зеленщик, крохотная целомудренная массажистка (выразительный хлопок по паху и твердый возглас, похожий на «нет»), зубной врач, магнитофон, похороны. Старичье играет в карты. На перекрестке затор, двадцать мотороллеров терпеливо ждут: сел на зебру и какает мальчик.

Звери и запахи

Китай пахнет жареными свиными членами.  

Я их сначала принял за хвосты, но бродячий торговец закусками показал на себе, откуда растет эта штука.

Говорят: что угодно может стать еврею фамилией, а китайцу едой. Это не шутки. Главный отдел в магазине — закусочный. На прилавке маринованные и засахаренные части животных. Яркий пакетик с чьей-то нижней челюстью. Фасолевое мороженое. Острый горох. Сладкая репа. 60-градусная водка, пахнущая ацетоном.

В разделе национальных сладостей — брикеты с изображением киви, но со вкусом сырого подвала. Съел и не знаешь: проснешься завтра, не проснешься? Еда непонятней языка. Тут, перепутав сладкое с острым, вдруг понимаешь: даже Европа не центр мира, а уж Россия — точно мировые задворки. 

А на задворках Китая пасутся куры. Уток носят в плетеных корзинках. В клетке сидит капибара. Дай ей Бог здоровья. Все, что сегодня чирикает, завтра съедят.   

Я видел единственного котенка. Страшно подумать, что стало с другими.

Города и горы

Миллионы русских ходят в церковь, торчат в соцсетях и смотрят Малахова. У китайцев все то же самое: буддизм, конфуцианство, социальная сеть Weibo, местные шарлатаны и телезвезды — доступное убожество, утешающее в нищете. Но у китайцев есть еще и природа. Внутренний туризм тут дешевле, чем в России, есть профсоюзные путевки, и орды китайцев катаются по Китаю, чтобы утешиться красотой.

— Это, ааа, гора Перец, она, дык, ааа, высокая, дык, называется, ааа, дык, Перец-гора. Эта гора, она, дык, ааа, перец.

Мой гид (не тот, который в погонах) безграмотен и услужлив. Чтобы понять его, нужно воображение. Чтобы понять китайскую природу, оно тоже нужно. Китайцы любят  называть неодушевленное. Чтобы — посмотрите направо — не просто красивая скала, но и сравнение было красивое: перец, фазан, верблюд, черепаха. 

В горной Хунани есть фантастический национальный парк Улинъюань. Пейзажи, вдохновившие Кэмерона. Гигантские каменные столбы. В «Аватаре» они парят. Вживую они лучше. Вживую они мозг выносят.

Чуть восточней — менее раскрученная гора Ланшань, часть горной системы Данься. Столбы такие же. Мозговыносящие. Все это песчаник. Мягкий материал. Нет ничего беззащитней песчаника. Несколько тысяч лет — мгновение — и горы изменят форму, пропадет красота. Но китайцы этого не знают. Они галдят на смотровых площадках, глядя на недолговечные скалы, символизирующие вечность.

На фоне вечности умирают и женятся. На правом берегу реки Фуи стоит гора Генерал: каменный великан в боярской шапке. На левом берегу играют свадьбы с видом на правый. Невеста хохочет, зубы — мелкий китайский жемчуг.

Дожди и древность

У китайцев почти самая длинная история в мире, но они не понимают истории. Им все равно — древняя пагода или копия древней пагоды.  

И потому скучны китайские музеи: дюжина фото и пара монет с дыркой. И потому поразительны древние города, где новодел и старина сплелись. Субтропические дожди старят бетон и плитку, и кажется, что эта хрущевка-дэнсяопинка простояла здесь не тридцать лет, а три тысячи.  

Таков городок Хунцзян, торговый центр империи Цин. В тени новостроек — четыреста исторических зданий. Большинство жилые. Некоторые — заспиртованные: бордель, курильня, налоговая, гостиница, храм. В борделе зазывают сластолюбцев, в курильне дремлет наркоман, в налоговой бьют палками. Все очень современно. Это историческая реконструкция. А рядом жизнь. Точно такая же, только опиум запрещен.

Огни и окна

Китайцы изобрели фейерверк. Они любят, чтоб тьма сверкала и искрилась. Они все украшают светом. Их стихия — нуар, неон, игра болотных огоньков, «Бегущий по лезвию».

Они не знают меры. Гигантскую карстовую пещеру Хуанлундун (пещеру Желтого Дракона) совершенно испоганили: сбили лишние сталактиты, оставшиеся подсветили для надежности красным и зеленым, как сельский клуб на Новый год.

Но есть места, где свет волшебен. Фэнхуан, город Феникса, еще недавно — деревня, теперь — китайский Лас-Вегас. Днем здесь провинциальная экзотика: стирают белье у свайных домиков, испражняются туда же, в реку, и там же, по реке, катаются гондолы, и с гондол поют юноши.

А ночью — царство света. Открыты кабаки и подпольные курильни, льется рисовая водка под клубные ремиксы патриотических песен. У шеста вместо голых девушек — мужчины в шапках с рогами. Ничего не понятно. Пляшут девушки в ухмыляющихся масках. Рев. Вонь. Угар. В бар зазывают с трещотками. Вышибала изображает пьяного и хлопает себя по животу: у нас хорошо, заходи, великан. Вместо вывесок висят пустые пивные бутылки: тут славное место, тут много выпито. Китай веселится. Китай зовет. Двери распахнуты. Сладко и пьяно внутри. И страшно.

Ночь — для огней и удивления. А для грусти и трезвости — утро. Разбредаются туристы. Встает над городом рисовая отрыжка. Заводят свой треск мотороллеры. Ну вот я и привык к Китаю, к его ночной роскоши и утренней бедности. Хвала западным и восточным богам,  днем здесь так же, как повсюду в мире. Нищий лижет фасолевое мороженое у входа в банк, и каменный лев равнодушен.

Фото: Евгений Бабушкин
Фото: Евгений Бабушкин

(Продолжение следует) 

Комментировать Всего 7 комментариев

Отличный текст, Евгений, большой спасибо. И фотографии замечательные. Буду ждать продолжения!

Отличный репортаж. Жду продолжения!

Как всегда превосходно! Как будто сам там побывал...

Круто! А как ты с ними изъяснялся? Судя про историю с поросячими членами, там по незнанию можно... страшно даже предположить! 

Евгений, это лучшее, что я читала в рубрике "Путешествия". 

Спасибо.

Эту реплику поддерживают: Мария Генкина, Надежда Рогожина

Всем огромное спасибо. 

Путевые заметки - мой любимый жанр. Жаль, путешествую редко.