История распятого по правую руку

«Аватара клоуна» (издательство «РИПОЛ классик») — новый сборник новелл Ивана Зорина. Мистических, философских и очень афористичных. «Сноб» публикует рассказ «История распятого по правую руку»

Участники дискуссии: Евгений Бабушкин
+T -
Поделиться:
Иллюстрация: Corbis/All Over Press
Иллюстрация: Corbis/All Over Press

В начале прошлого века ее свидетелем стала моя бабка, родившаяся в медвежьем углу Владимирской губернии. Родители возвращались поздно, и, укладывая меня, она следила, чтобы сны приходили с нужной стороны, а сердце не украли домовые. «Тогда люди становятся жестокими, — говорила она, — и всю жизнь боятся темноты». Бабка была неграмотной и, рассказывая, водила пальцем по Библии, будто читала. Она óкала на северный лад и беспрестанно поправляла платок, точно слова выбивались оттуда вместе с волосами. Теперь ее говор перемешался с моими воспоминаниями, как шепот воды с ветром, и, опустившись в колодец прожитых лет, стал тем эхом, которое ошибочно называют «своими словами».

Для одних мир распахнут, как окно, для других он — замочная скважина. Для Петьки «Козырька», карманника и щипача, мир с колыбели приоткрылся на два пальца, и в эту узкую щель сыпались, как горох, тусклые будни. Осенью в ней отражался двор, задыхавшийся под шапкой серого, клочковатого неба, а зимой мертвецами из могил вставали сугробы.

Петька был мельче мелкого, к тому же последыш, про таких говорят, что родился в довесок. Его братья казались старше своих лет, а родители младше своих болезней. При этом и те и другие бросали свой возраст в общую копилку, и семья становилась древней, как разросшийся за околицей дуб. На всех у них была одна крыша, одна печь и один смех. Поэтому если кто-то смеялся, остальные плакали.

А плакать было отчего. Дыры они видели у себя, а деньги у других, и, точно слепцы на веревке, беспрестанно дергали друг друга, ощущая свою жизнь, как вставные зубы. По нужде они должны были шастать в ночь, как филины, а прежде чем париться в бане — наломать дров.

Петька оказался смышленым и рано понял, что живот у одного сводит от смеха, а у другого — от голода. От постоянных дум о куске хлеба голова делалась как вата.

— А правда, что людей на свете как листьев в лесу? — спрашивал он, ложась на желудок, чтобы заглушить его звон.

— Да, сегодня четверг, — шипели ему. Не все ли равно, о чем говорить, когда на уме одно?

Годы просверлили в Петькином мире черный ход, но через него пришли только сидевшие на шестах куры да крикливый петух, которого зарезали за то, что пел раньше срока. Стуча крыльями, он бегал без головы, а его кровь потом долго мерещилась в блестках на бульоне. Раз Петьку водили к знахарке, она катала яйцо, заговаривая грыжу, и гадала по руке: «Не доверяй мужчине с женскими бедрами и женщине с глазами как ночь».

Вернувшись, Петька никак не мог уснуть, ворочался с боку на бок, всматриваясь в ночь с глазами женщины, и видел в ее темных размывах женские бедра.

А потом он подрос, став выше табурета, на котором сидел, и шире улыбки, за которой прятал слезы. Однажды ему надели картуз, всучили вместо портфеля плетеную корзину и утопили в перешедший по наследству сюртук. Из школы Петька вынес, что «обедать» — это существительное, несовместимое с глаголом, а «время» — местоимение, потому что у каждого оно свое.

На уроках математики он постиг также, что мир проще таблицы умножения и что «деньги» — это числительное, он считал их в чужих карманах, а галок на плетне — по пальцам.

Восемь дней в неделю Петька ерзал на стуле, ловил ворон, и его драли как сидорову козу.

У его учителя лицо было таким узким, что с него постоянно сваливались очки, и казалось, он может хлопать себя ушами по щекам. Он носил низкую челку, за которой прятался, как за дверью, и не ходил в лес, опасаясь наступить на ежа. Опускаясь на стул, он прежде шарил по нему руками, отыскивая кнопки и проверяя спинку. Когда Петька подложил ему очки, которые выкрал с носа, учитель побледнел, решив, что хрустнул позвоночник, а потом расстегнул верхнюю пуговицу, чтобы выпустить пар.

— Кто эта паршивая овца?! — наткнувшись на молчание, как на штыки, заревел он. — Кто эта ложка дегтя?!

Петьку будто окунули в погреб, со дна которого небо казалось с овчинку. В дверь уже просунулась лошадиная морда воспитателя, от которого за версту несло чесноком и розгами. На войне он потерял ногу, и в спину его дразнили «Культёй». Он жил бобылем, потихоньку спивался и, вымещая обиду на паркете, стучал в коридоре протезом.

— Кто напакостил? — в последний раз спросил учитель. — Повинную голову и меч не сечет.

Он вел грамматику и Закон Божий и любил поговорки не меньше чужого раскаяния. Но все молчали. Даже инвалид усмехнулся, ведь на признание ловят, как на блесну. И вдруг на ее пустой свет клюнул Иегудиил, с которым Петька сидел за партой. Они были одногодки, но Иегудиил успел вытянуться, как осока, и погрустнеть, как река. Он был как плакучая ива, про таких говорят: однажды не смог понять, что проснулся, и с тех пор живет во сне.

— Дурак! — дернул его за штаны Петька. Учитель завернул лицо в ладонь, как в носовой платок, сквозь который змеилась улыбка.

— А ты, почему не донес? — близоруко щурясь, скомкал он Петькино ухо. — Я из вас сделаю граждан!

Их заперли в сарай длиной не больше семи локтей, в котором мир представлялся таинственным, как темнота, которую носят в кармане. Они вышли оттуда, спотыкаясь о собственную тень, и долго стояли под яблоней, подбирая падалицу и поддавая огрызки босыми ногами.

И стали свободными, как стрелка в сломавшихся часах.

Поначалу Петька еще выдергивал перо из шипевшего гуся, садился в поле и под стрекот кузнечиков представлял, как его будут пороть. Но когда это случилось, все пошло своим чередом: мыши по-прежнему проедали дырки в карманах, а жизнь текла ветерком по ржи.

И все встало на места: хромой воспитатель, сосчитав однажды глотками бутылку водки, разбил ее о плетень и вскрыл себе вены, родители не пережили своих болезней, братья разбрелись куда попало, а Петька стал промышлять на ярмарках и нахальничать в кабаках. Заломив картуз, он ходил по базару, затыкая за пояс мужиков, и лез бабам под фартук. Для вида он бойко торговался, вытаскивая гроши, которые берегли, как зубы. Случалось, ему фартило, и деньги, как мыши, сновали тогда по его карманам. Он спускал их тут же, не успев распробовать вкуса, просыпаясь в постелях женщин, имен которых не знал. Накануне он представлялся им купцом, клял их убогую жизнь и обещал, что утром увезет за тридевять земель. Женщины всплескивали руками, прикрыв рот ладошкой, ахали, а когда он засыпал, плакали.

В Бога Петька не верил. «Устроилось как-то само», — думал он, глядя на бегущие по небу облака и шумевший под ними лес.

И жил, как зверек, в этом лесу. Бывало, он засыпал богачом, а просыпался нищим. Но, засыпая нищим, всегда видел себя богачом. «Да у меня сам квартальный брал под козырек!» — бахвалился он во сне и слышал, как кто-то невидимый рассыпался тогда смехом: «Эх, козырек, козырек…»

В городе Петька ходил в синематограф смотреть комика, который уже давно умер, но, беседуя с Богом, продолжал кривляться на экране. «Чуднó…» — чесал затылок Петька и опять вспоминал, что время у каждого свое. Теперь он думал руками, а ел головой, и все чаще видел во сне мужчину с женскими бедрами и женщину с глазами как ночь.

А потом пришел суд, плети и каторга с одним на всех сроком, одной ложкой и одними слезами. Петька вышел оттуда седым, как расческа, набитая перхотью, и принялся за старое.

В отличие от Петьки, овладевшего единственным ремеслом, Иегудиил стал мастером на все руки. В драной, пыльной рясе он ходил по деревне, совмещая должности звонаря, пономаря и богомаза. В народе Иегудиил считался малость не в себе.

— Вот стрела, — бывало, учил он, сидя на бревне и чертя в пыли веткой, — тетива забывает о ней, и она свистит, пока не застрянет, как крючок в рыбе, или не потонет, как месяц в туче.

Так и слово… Слова, как птицы, — рождаются в гнездах, живут в полете, а умирают в силках.

Он изощрялся в метафорах, подбирая сравнения в деревенской грязи, а заканчивал всегда одинаково:

— Слово, как лист, гниет на земле и сохнет на ветке, а живо, пока летит.

Он мог распинаться часами, но слушали его только бредущие с пастбища козы да деревенский дурачок с тонкими, как нитка, губами.

Навещал он и учителя, тот постарел и лежал теперь, разбитый параличом, шевеля глазами, как собака.

— События тусклы, как лампада, — говорил ему Иегудиил, — это люди возвышают их до символа. И тогда их слава, как тень на закате, оборачивает землю, зажимая ее, точно ребенок, в свой маленький, но цепкий кулак.

Пробовал философствовать и Петька. Раз на голой, как палка, дороге, когда этап отдыхал после дневного перехода, он встретил бродягу, сновавшего между деревнями за милостыней.

Повесив на клюку котомку, нищий опустился рядом с Петькой.

Он поделился с ним хлебными крошками, а Петька — солью, которая была их крупнее. Еду жевали вместе с мыслями. «Вот галка летит, попробуй, приземли ее, — чесал до плеши затылок Петька. — Мир сам по себе, а человек — сам…» В ответ бродяга кинул клюку и перешиб птице крыло. С тех пор Петька понял, что его речи скликают неудачи, а счастье убегает от них, как от бубенцов прокаженного.

Встретились они всего раз. Стояла осень, ржавчина крыла деревья, но в погожие дни солнце еще съедало тени. Петька, куражась, привез из города гармониста, который знал все песни наперечет, и, запуская глаза в стакан, третий день горланил на завалинке.

— Эй, святоша! — обнимая бутылку, окрикнул он Иегудиила, проходившего за оградой, и, хлопнув калиткой, полез целоваться. Ему хотелось рассказать, что в Сибири, далекой и холодной, как луна, слез не хватает, как денег, и там, если кто-то плачет, то остальные смеются, хотелось пожаловаться на судьбу, горькую, как водка, и, быть может, найти утешение в прошлом, когда они стояли под яблоней, рвали дичку и видели перед собой длинную-предлинную дорогу. Но вместо этого подковырнул:

— Значит, ждешь воздаяния?

В церковь Петька давно не ходил, а из Закона Божьего усвоил только, что в пятницу нельзя смеяться, чтобы в воскресенье не плакать, и что Предтечу зарезали, как петуха, кукарекавшего раньше рассвета. Но над Страшным Судом смеялся: чай, не хуже Сибири. В глубине он был уверен, что мир встречает, как сиротский дом, ведет через дом казенный, а провожает богадельней.

Не получив отпора, Петька озлобился.

— Уж лучше синица в руке… — подняв бутылку к бровям, икнул он.

— С синицей в руке не поймать журавля в небе.

А потом, старой телегой, загромыхала гражданская война, и в деревню пришли враги. Они так долго воевали, что уже и сами не знали, «красные» они или «белые», посерев от пыли трущихся об их шинели дорог. Вначале они расстреливали и рубили, а потом, жалея патроны и затупив сабли, стали отводить на лесопилку и давить досками. Их начальник, с усами, как крылья летучей мыши, и взглядом, как клинок, выбрал для постоя самый худой, покосившийся дом и судил, сидя на перевернутой просоленной бочке, словно говоря: «Не ждите от меня доброты, все вокруг и так валится». В молодости он был актером, и одно время его имя гремело, пока не затерялось эхом в горах, оставив на душе разочарование и безмерную усталость. С тех пор, забыв настоящее, он носил свое театральное имя и пачкал его кровью, как мясник фартук. Пафнутий Филат был старше своих подчиненных, вместе взятых, по утрам у него хрустели суставы, а от сырости ломило кости.

И он был привязан к своему времени, как стрелка в часах.

Чистили всех, и всех — под одну гребенку. На допросе Петька косился на колени с повернутым в его сторону наганом.

Играя желваками, Филат крутанул барабан.

— Бывает, и палка выстрелит, — мелко перекрестился Петька. Пламя над свечой заплеталось в косичку, по углам плясали тени, и казалось, что в их паутине развалился черт. Перевернув револьвер курком вниз, Филат почесал рукояткой подбородок:

— А когда ты коней в эскадроне воровал, не боялся?

Земля ушла из-под Петькиных ног, защищаясь, он вскинул руки.

— Врешь! — пригладил слюной брови Филат. — Ты их еще, как цыган, надувал через камыш.

В сенях кособочилось зеркало, и, мелькнув в нем, Петька вдруг заметил у себя женские бедра, а у своей смерти — глаза как ночь.

А потом вернулось детство: его заперли в тот же сарай, сквозь бревна которого мир представлялся таинственным и жутким. Он вытянул руку, и она утонула в темноте. А вместе с ней стал проваливаться и Петька. В углу ворочалась тишина, которую он не слышал, ему хотелось кричать от ужаса, покрывшись гусиной кожей, он часто дышал, и слюна сквозь щербатые

зубы липла к стене.

А на утро пришел черед Иегудиила. Филат горбился над умывальником, фыркая, как кот.

— Так это ты называл мои прокламации мертвечиной?

Иегудиил растерялся:

— Буквы, как телега, что положить, то и несут…

Он прятался за слова, но жить ему оставалось пол-абзаца.

Привели свидетелей, и Филат поднял на них глаза с красной паутиной.

— Он, он! — запричитал юродивый, окончательно съевший свои губы, и вытянул мизинец: — Говорил, слово живо, пока летит.

Филат побагровел и, смывая пятна, плеснул воды, которая вернулась в раковину красной. «Эх, Расея… — зажмурился он. — На твою долю выпало столько боли, что рай должен стать русскоязычным».

«И ад тоже», — хмыкнул кто-то внутри.

Кровать была низкой, и учитель прятался в подушки, выставляя наружу рачьи глаза.

— Правда, что этот, — Филат ткнул пальцем в Иегудиила, — смущал твоих учеников?

Люди грозно обступали, и учителю показалось, что его вот-вот пнут сапогом. Он растерянно заморгал.

— А правда, что, пользуясь беспомощностью, он говорил тебе мерзости?

Выждав, пока пропоет петух, учитель снова подтвердил.

— Есаул! — крикнул Филат голосом, от которого лопалось небо.

— Я здесь, ваше благородие! — подскочил человек с подбородком, раздвоенным, как копыто. — Прикажете на лесопилку?

Филат поморщился.

— И этого… — щелкнул он пальцами в сторону учителя.

Иногда бабка рассказывала по-другому. Будто бы никаких свидетелей не было, а Иегудиил горбился на колченогом стуле в пустой, как ладонь, комнате, и вокруг него расхаживал Филат.

— Истина… — ощупывая бородавку, усмехнулся он. — Поди, прикнопь солнечный зайчик…

И его глаза сверкнули безумием. Он резко взмахнул пятерней и схватил скакавшего по воздуху комара.

— Чем звенит? — зажав в кулаке, поднес к уху Иегудиила.

Тот смутился.

— Кровью, — отвернувшись к окну, прошептал Филат. — Жизнь не знает иной отгадки, а смерть молчит.

И сделал жест, которым отправлял в райские сады.

А может, было и так. Филат сидел на стуле, наматывая на ус проповедь Иегудиила.

— Мы пришли из света и уйдем в свет, — закончил тот тихо и торжественно, — а на земле нас испытывают в любви.

Филат вздохнул:

— Твои слова, как бараний тулуп, — греют, но мешают рукам. Как же тогда убивать? — Он пристально посмотрел на Иегудиила. — А помиловать не могу. Пойми, у вечности нет щек — ни правой, ни левой. — Он упер ноги в пол и, раскачивая стул, добавил: — Люди не знают ни любви, ни ненависти, а одну только скуку…

Покатую крышу долбил дождь. Слушая его дробь, они молчали об одном и том же, и, как и всем перед смертью, им казалось, что они не повзрослели. Перед казнью в сарай зашел Филат, из-за плеч которого выглядывала смерть.

— Через день Пасха, — сказал он, опустившись на пол и закрутив пистолет. — На ком меньше грехов — отпущу.

Дуло уперлось в учителя. Филат нахмурился, передернул ствол и с капризным упрямством закрутил снова.

И опять взял на мушку кровать.

А Петька дрожал, как осиновый лист, и эту дрожь понес на лесопилку. Пока они шли, ветер лез им за воротник, а дождь плевал в лицо. Вокруг грудились деревенские, радовавшиеся, что еще поживут, что их срок оплатили чужие смерти, и от этого их глаза делались как у кроликов, а лица — страшнее их самих.

Дорогой Петька проклинал белый свет, который встретил его как сироту, а провожал как бродягу. «Вот и все», — думал он, и перед ним промелькнула вся его жизнь, которая, уткнувшись в дощатый забор, остановилась у ворот лесопилки. «Из пустоты в пустоту», — кричал ветер; «Из немоты в немоту», — стучал дождь; а из ночи глядели мутные глаза Филата.

И Петьке передалось их безразличие, его больше не колотил озноб. «Каждый привязан к своему времени, — смирился он, — а мое — вышло…» Пахло опилками, и он равнодушно смотрел на валившиеся крестом доски, которые все прибывали и прибывали…

— Ошибаешься, — донесся сквозь шум голос Иегудиила, — скоро мы опять будем собирать яблоки, только в них не будет косточек.

Случается, и сломанные часы показывают правильное время, бывает, и устами заблудших глаголет истина, а за одну мысль прощается семь смертных грехов. Петька уже покрылся занозами, как дикобраз. «А вдруг, — корчась от боли, подумал он, — вдруг он прав…»

И тут, у стены смерти, его мир распахнулся, как окно.

Комментировать Всего 1 комментарий

Неизменная любовь писателя Зорина к почти дословному копированию писателя Павича...  вызывает уважение, как всякая неизменность.

"Поутру он расчесывал свои волосы чужими и говорил, усмехаясь, своему отражению в зеркале:

— Берегись мужчины, что зевает в твоем сне! Пока он не появился, ничего не бойся!

По слухам, он любил свое лицо, носил раздвоенную бороду и такие усы, будто поседевшая ласточка упала ему под нос. Был он бледен, со впалыми висками, и при свете свечи словно глядел этими висками. Женщины любили его, но с запозданием, когда сам он к ним уже охладевал".