Элеанор Каттон: Светила

В 2013 году 28-летняя новозеландская писательница Элеанор Каттон стала самой молодой победительницей «Букера» c самым длинным романом в истории премии — «Светила». Сейчас эпическая сага о таинственных событиях на задворках империи выходит по-русски в издательстве «Иностранка». «Сноб» публикует отрывок

+T -
Поделиться:
Иллюстрация: Kurt Schwitters
Иллюстрация: Kurt Schwitters

~ Перевод с английского: Светлана Лихачева

Дойдя до редакции газеты на Уэлд-стрит, Те Рау Тауфаре обнаружил, что дверь открыта и приперта стоячей вешалкой, а изнутри доносится посвистывание. Он вошел, не стучась, и проследовал через цех в мастерскую в глубине здания, где издатель Бенджамин Левенталь за реалом набирал понедельничный выпуск «Уэст-Кост таймс».

В левой руке Левенталь держал стальную верстатку размером примерно со школьную линейку, правой рукой отбирал и ловко составлял вместе крохотные брусочки литер, нарезками вверх, вдоль нижней стенки верстатки, — чтобы справиться с этой задачей, ему приходилось читать не только справа налево, но и в обратном порядке, ведь набранный текст представал в зеркальном и перевернутом отображении. Набрав строку, он одним быстрым движением переставлял ее на наборную доску, плоскую стальную форму размером чуть больше газетного листа; под каждой строкой, отделяя одну от другой, он вкладывал тонкие свинцовые пластинки и время от времени — рельефную медную линейку для жирного подчеркивания. Переставив последнюю строку текста на наборную доску, он прилаживал деревянные заключки по краям формы с помощью молоточка: ведь литеры должны сидеть плотно. Затем выравнивал поверхность набора с помощью доски два на четыре, чтобы каждая литера крепилась на одинаковой высоте. Наконец, он окунал ручной валик в чернила и покрывал весь набор тонкой глянцевито-черной пленкой — работал он быстро, чтобы чернила не успели высохнуть, — и клал поверх трепещущий газетный лист. Левенталь всегда печатал первую корректуру вручную, чтобы проверить текст на наличие ошибок, прежде чем «спустить» на машину, — хотя, будучи тем еще перфекционистом, редко допускал ошибки по невнимательности либо небрежности.

Издатель тепло поприветствовал гостя.

— Сдается мне, мистер Тауфаре, мы не виделись с той самой ночи, как потерпел крушение «Добрый путь», — промолвил он. — Может ли такое быть?

— Да, — равнодушно обронил Тауфаре. — Я был на севере.

Он скользнул взглядом по реалу: по наборной кассе со шрифтами, по бутылочкам с чернилами и щелоком, кистям, пинцетам, молоточкам, наборам свинцовых и медных литер, по вазе с крапчатыми яблоками и фруктовому ножу.

— Только вернулись, да?

— Нынче утром.

— Что ж, могу предположить почему.

— Как это вы можете предположить? — свел брови Тауфаре.

— Так ведь сегодня ж вдовицын спиритический сеанс! Я угадал?

Тауфаре помолчал минуту, по-прежнему супя брови. И наконец подозрительно осведомился:

— Что такое сеанс?

Левенталь усмехнулся. Отложил верстатку, пересек комнату, взял воскресный выпуск газеты, что лежал свернутым рядом с умывальником.

— Вот, — проговорил он. Развернул газету, ткнул перепачканным в чернилах пальцем в объявление, напечатанное на второй странице, передал номер Тауфаре. — Вы непременно приходите. Не на сам сеанс — туда по билетам пускают, — но на фуршет перед сеансом.

Объявление занимало две колонки. Напечатано оно было жирным парангоном1 — кеглем, что Левенталь обычно использовал только для флаговых заголовков и важных рубрик, — и обведено броской черной рамочкой. Заведение «Удача путника», владеет и распоряжается которым миссис Лидия Уэллс, прежде проживавшая в Данидине, вдова Кросби, впервые откроется для публики нынче вечером. В честь этого события миссис Уэллс, знаменитый медиум, изволит устроить дебютный сеанс для избранной аудитории; билеты распределяются по принципу «первым пришел — первым обслужен»; однако сеанс предваряется «напитками и размышлениями» для людей широких взглядов: их всех призывают прийти, настроившись на объективное, непредвзятое восприятие. Что до последнего — легче сказать, чем сделать! В газете говорилось, сеанс ставит целью уловить посредством чрезвычайно чувствительного инструмента (самой мисс Уэллс) некие вибрации духа, изучение которых открыло бы канал между нашим миром и иными сферами, тем самым установив контакт с мертвыми. В пределах же широкой категории мертвецов миссис Уэллс выказала исключительную привередливость и исключительную самонадеянность в своем выборе: она замыслила призвать тень мистера Эмери Стейнза, который так и не возвратился в Хокитику и чье тело, спустя пять недель отсутствия, так и не отыскалось.

Вдова не уточнила, какие вопросы она собирается задать призраку мистера Стейнза, но все полагали, что она, по крайней мере, всенепременно спросит, какой именно смертью он умер. Любой медиум, который не зря свой хлеб ест, вам скажет: дух убитого обычно куда более словоохотлив, нежели дух, покинувший этот мир покойно и мирно, — а надо ли уточнять, что Лидия Уэллс хлебушек кушала не даром.

— Что такое сеанс? — повторил Тауфаре.

— Да чушь несусветная, — охотно пояснил Левенталь. — Лидия Уэллс раструбила по всей Хокитике, что собирается пообщаться с духом Эмери Стейнза, и больше половины города поверило ей на слово. Спиритический сеанс сам по себе — это просто-напросто спектакль. Она впадет в транс — как будто с нею припадок приключился или, там, истерика, — произнесет несколько слов мужским голосом, или сделает так, чтобы шторы неожиданно заколыхались, или заплатит мальчишке пенни, чтоб влез по трубе и крикнул что-нибудь в дымоход. Это все дешевая театральщина. Но все, конечно же, разойдутся по домам, свято веря, что пообщались с призраком. Так где вы были-то?

— В Мафере, — отозвался Тауфаре. — В Греймуте. — Он все еще хмуро взирал на газету.

— Там, полагаю, о мистере Стейнзе ничего не слышали?

— Нет.

— Вот и здесь тоже нет. Боюсь, надежды почти не осталось. Но может, нынче вечером какая-нибудь зацепка появится. Видите ли, настоящий повод для подозрений — это уверенность миссис Уэллс в том, что мистер Стейнз действительно мертв. Если она это знает — то откуда бы, и что еще ей известно? О, последние две недели люди только и делают, что языками чешут. Я этот фуршет ни за что на свете не пропущу. До чего ж досадно, что мне билета не досталось. Ибо вдова сочла нужным ограничить доступ на свой сеанс лишь семью персонами: дескать, семь — это магическое число, с намеком на темные тайны; и Левенталь, явившись к «Удаче путника» поутру, где-то без пятнадцати девять, к вящему своему сожалению, обнаружил, что эти семь мест уже заполнены. (Из соумышленников «Короны» только Чарли Фросту да Харальду Нильссену удалось разжиться билетами.) Левенталь, заодно с десятками других разочарованных, вынужден будет удовольствоваться «напитками и размышлениями» и уйти до официального начала сеанса. Он попытался перекупить билет за двойную цену у одного из счастливчиков, но безуспешно. Фрост и Нильссен — оба ответили решительным отказом, хотя Нильссен обещал впоследствии рассказать о событии сколь можно подробнее, а Фрост предложил Левенталю загодя помочь ему разработать стратегию рекогносцировки.

— Цена три шиллинга, оплата на входе, — сообщил Левенталь, на случай, если Тауфаре не умеет читать и скрывает это.

— Три шиллинга? — Тауфаре вскинул глаза. Развлечение на один вечер в жизни не стоило таких денег. — За что?

Левенталь пожал плечами:

— Вдовица знает, что может любую цену заломить, и ровно это и делает. Может, бренди эти деньги окупит, если пить по-быстрому; напитки там подаются без ограничений. Но вы правы: это сущий грабеж. И уж конечно, каждый второй бьет копытом — как бы с Анной словечком перемолвиться. Вот кто гвоздь программы-то, вот где главная приманка! Вы же знаете, она вот уже три недели как сидит в «Путнике» почти безвылазно. Одному Господу ведомо, что там внутри происходит.

— Я желаю дать объявление в вашу газету, — объявил Тауфаре. И грубо бросил номер на реал, так что лист соскользнул на Левенталеву наборную доску.

— Безусловно, — откликнулся Левенталь с неодобрением, потянувшись за карандашом. — У вас текст уже заготовлен?

— «Проводник-маори с большим опытом, бегло говорит по-английски, хорошо знает местные края, предлагает свои услуги землемерам, старателям, геологоразведчикам и прочим. Успех и безопасность гарантируются».

— «...Землемерам, старателям, геологоразведчикам...», — повторил Левенталь, записывая со слуха. — «Успех и безопасность...». Так, очень хорошо. А теперь поставить ваше имя?

— Да.

— А еще мне понадобится адрес. Вы в городе остановились?

Тауфаре замялся. Он собирался вернуться в долину Арахуры и заночевать в покинутой хижине Кросби Уэллса, однако ему совсем не хотелось сообщать о том Левенталю, учитывая его близкое знакомство с Эдгаром Клинчем, нынешним законным владельцем этого жилища.

— Может, гостиница? — подсказал Левенталь. — Или ночлежка? Хватит просто названия.

— У меня нет адреса, — покачал головой Тауфаре.

— Ну что ж, — пришел ему на помощь Левенталь. — Я напишу: «По всем вопросам обращаться в редакцию, Уэлд-стрит». Как вам такое? Вы сможете заглянуть ко мне на неделе и узнать, справлялся ли кто-нибудь о вас.

— Мне подходит, — кивнул Тауфаре.

Левенталь ожидал изъявлений благодарности, но их не последовало.

— Хорошо, — произнес он, выдержав паузу. Голос его звучал холодно. — Публикация на страницах нашей газеты в течение недели стоит шесть пенсов. Десять пенсов — за две недели; один шиллинг и шесть пенсов — за месяц. Оплата вперед, разумеется.

— Неделя, — произнес Тауфаре, осторожно вытряхивая содержимое своего кошелька на ладонь.

 

1 Парангон (или двойной боргес) — типографский шрифт, кегль которого равен 18 пунктам (примерно 6,77 мм); используется для заголовков и титульных листов.

Комментировать Всего 2 комментария

Тем, кто возьмет на себя труд прочесть этот роман, надо будет запастись не только достаточным количеством свободного времени (и желательно это время не разбивать на короткие отрезки, а тщательно посвятить чтению несколько дней, когда вы не ходите на работу, не сидите в интернете и не нянчите детей), но и блокнотиком, куда вы будете конспективно заносить сюжетные линии, поступки многочисленных героев, периодически возникающие и исчезающие трупы, а также юридические аспекты золотодобычи, нюансы таможенных правил, судоходства и судопроизводства в Новой Зеландии второй четверти XIX века. Социально-этические нормы поведения в тех местах и в то время можете в блокнотик не заносить — они, в общем-то, не путают читателя, поскольку не сильно с тех пор изменились.

Этот обширнейший роман, совершенно нехарактерный для нынешних времен, когда читают быстро и невзначай, вдруг оказался лауреатом «Букера» 2013 года. Не уверен, что стилизация под викторианский детектив этому могла способствовать — неспешность рассказа подсознательно хочется простить «старомодному» автору (который, надо признаться, под конец подло и неожиданно напрочь ломает иллюзию своей старомодности), но как раз «облом» способствовать мог. Обширность романа не заключена в глобальности географического охвата: в центре внимания — небольшая кучка провинциальных трагедий в «ж...пе» империи (как деликатно обозначил переводчик); но среди этих трагедий — наиполнейший набор всего того, чем обычно грешит человечество: тут вам и глупая алчность, и страстная любовь, и коварное предательство, и подлость, основанная на точном расчете, и нежная наивность, и даже расовая неполиткорректность — все это собрано в такой медленно бурлящий конгломерат, что разбираться в нем может оказаться удовольствием, а может оказаться и трудом. А может и ничем оказаться, если у вас нет блокнотика.