Вадим Рутковский /

Русские следы и международные аномалии: курьезы и открытия Венеции

На 72-м Венецианском фестивале нет ни одного российского фильма, но русский след обнаруживается в неожиданных местах — например, в эстетском греческом фильме «Прерывание», вдохновленном двумя трагедиями — «Орестеей» и «Норд-Остом»

+T -
Поделиться:
Кадр из фильма «Прерывание»
Кадр из фильма «Прерывание»

Сказав об отсутствии в Венеции российских фильмов, я не ошибся: «Франкофония» Сокурова — копродукция Франции, Германии и Нидерландов, и к возможности проката в России сам автор относится скептически. «Событие» Лозницы — копродукция Нидерландов и Германии, его появление в наших кинотеатрах под еще большим сомнением; в лучшем случае, доберется до «Артдокфеста». Но я сейчас не о прокате, а о российском присутствии на фестивале. Оно есть — в странных мотивах некоторых картин. Для автора «Прерывания» (Interruption) грека Йоргоса Зуа отправной точкой стал теракт на Дубровке с захватом в заложники зрителей мюзикла «Норд-Ост». Правда, без дизайнерского пресс-релиза с рассекающей бумагу «резаной раной» догадаться об этом сложно. На экране — радикальная театральная постановка «Орестеи», в которой участниками действа становятся зрители-добровольцы. Они должны вершить суд на убийцей матери Орестом — и они же примеряют на себя роли остальных древнегреческих персонажей, попадая в болезненную зависимость от артистов-кукловодов: хор манипулирует и героями, и зрителями, и хор же, как завещал Бродский, гибнет первым. В настоящем театре — от Петера Штайна до Михаила Бычкова — «Орестею», как правило, адаптируют к злободневным политическим реалиям. Йоргос Зуа поступает ровно наоборот, превращая античную трагедию в повод для абстрактного параноидального представления. Да и в «Норд-Осте» Зуа привлек жутковатый эстетический момент: в первые минуты теракта зрители предполагали, что так задумано режиссером. Вычурный, выстроенный и геометрически вычерченный фильм оживляет программу «Горизонты», но по большому счету Зуа перемудрил.

Кадр из фильма «Кровь моей крови»
Кадр из фильма «Кровь моей крови»

Нет ясности (но есть потешный русский след) и в конкурсном фильме «Кровь моей крови» (Sangue del mio Sangue) итальянского патриарха, лидера протестного «кино контестации» Марко Беллоккио (месяц назад, получая почетный приз «за вклад» на фестивале в Локарно, Беллоккио вспоминал, как возненавидел его легендарный фильм «Кулаки в кармане» наш Григорий Чухрай, не пустивший в итоге «Кулаки» на ММКФ). В средневековой первой части представители католической церкви истязают обольстительную монахиню, сестру Бенедетту, полагая, что по вине «ведьмы» покончил с собой ее исповедник (и, вероятно, любовник). Брат покойного молит церковное руководство не хоронить несчастного самоубийцу на «ослином кладбище», святые отцы обещают пойти на уступки, если «ведьма» признается в сговоре с чертом. Пытки водой и огнем не приводят ни к чему, и женщину замуровывают, оставляя, впрочем, в стене крохотное отверстие. Затемнение — и на экране наши дни, и наш соотечественник, олигарх Иван Рикалков, в сопровождении итальянского афериста, выдающего себя за финансового инспектора, приценивается к заброшенной монастырской тюрьме Боббио. Но купить ее не просто: в старых кельях обитает вампир — тот самый кардинал, что сотни лет назад тайно руководил охотой на ведьм; да и другие святые отцы дотянули до ХХI века без существенных изменений. Время, конечно, не щадит и бессмертных: у кардинала болят клыки, и на кровь давно не тянет; личный дантист заводит стариковскую волынку, мол, не тот народ пошел — требует чеки, а интернет — вообще беда, убил всяческую приватность. Дополнительный — и непреднамеренный — комический эффект вносит Рикалков, который клеит итальянских официанток перечислением местных поп-звезд («Доменико Модуньо, Тото Кутуньо...»), а прощается словом «Вечером» — никто не проконсультировал бедного Беллоккио, как правильно. В финале — рискну раскрыть, но если надеетесь когда-нибудь фильм увидеть, перепрыгивайте на следующий абзац — вампир умрет, а средневековая «колдунья» выйдет из заточения не постаревшей и прекрасной, и мучители будут повержены к ее ногам. Возможно, так Беллоккио высказался на тему вечной жизни: всякой церковной дряни и прочим нехорошим людям она не светит, как бы те ни храбрились, а вот невинные и честные ее обретут, всем пыткам вопреки. Но ручаться за точность интерпретации не могу: Беллоккио всегда был для меня автором слишком смутным, а этот фильм поставил в тупик даже его поклонников.

Кадр из фильма «Аномализа»
Кадр из фильма «Аномализа»

Всех примиряет «Аномализа» (Anomalisa) Дьюка Джонсона и Чарли Кауфмана, фильм неожиданно простой (хоть и чертовски изобретательный) для сценариста «Быть Джоном Малковичем» и режиссера «Синекдохи, Нью-Йорка». Грустная лав стори, точнее, история неслучившейся любви между корпоративным зубром Майклом Стоуном, приехавшим в Цинциннати дать мастер-класс по обслуживанию клиентов, и его соседкой по гостиничному коридору. Лирика и паранойя, нежность и абсурд в «Аномализе» аномально неразделимы; техника стоп-анимации, в которой сделана эта романтическая и безысходная фантазия, дает завораживающую сюрреальную картинку. Есть и сильный вербальный ход: Стоун говорит голосом Дэвида Тьюлиса, Лиза — голосом Дженнифер Джейсон Ли, всех остальных персонажей озвучивает Том Нунэн. Безликий универсальный мир обретает индивидуальность только в редких случаях. И совсем ненадолго.