Коллаж: Лика Сочкина

Была такая присказка-поговорка — сколько той жизни? Семь лет до школы и два после пенсии. Народный фольклор, таким образом, обыгрывал соотношение свободы, к которой стремится человек, и реальное её количество в жизни. Ведь как только начинается школа, так в жизни человека появляются самые разные обязательства, ответственность и стандарты. И длится это всю жизнь, сопутствует человеку на каждой стадии, в любом возрасте и всяком учреждении — хоть в вузе, хоть в НИИ, хоть на государственной службе. Только до школы никто человека не трогает — нет до школы никакой идеологии, нет критериев, нет дополнительных условий. Живи себе, малыш, наслаждайся детским садом.

Теперь мы видим, что это была не заслуга, а скорее недоработка. В Министерстве просвещения заявили, что будет разработан и утвержден список игрушек для детских садов. Причём необходимость в таком списке возникла не потому, что игрушки должны соответствовать специфическим санитарным нормам или требованиям безопасности, а потому что они должны быть идеологически правильные — «игрушки должны соответствовать традиционным ценностям российского народа и способствовать развитию ребёнка».

Разумеется, тут сразу нашлись охотники позубоскалить на тему того, что такое «традиционные ценности» и как скоро в детских садах появятся плюшевые Сталины. Действительно, смешно. Россия входит в топ-3 стран по количеству разводов. Это уже стало традиционной ценностью или нет? Как это можно отразить в играх и игрушках, рекомендованных для использования в детском саду?

С другой стороны, в списке традиционных ценностей у нас значатся духовность и нравственность, историческая память и коллективизм. Неужели сделают игрушечные кладбища крестьян, погибших при строительстве колхозов? Вряд ли. Будут куклы в сарафанах и медведи в косоворотках. Что само по себе и неплохо. С духовными ценностями это не связано никак, но разве это главное?

Главное, что человеку в принципе свойственно играть, и даже странно, что слова «люди» и ludens (лат. играющий) связаны только омонимически, но не этимологически.

Я ещё застал советские игрушки — довольно страшных солдатиков, косматых плюшевых медведей, красных лошадок из некачественного пластика. Это была такая особенность советской экономики — хорошо производили то, чем можно было при случае воевать, но вот вещи для потребителей делали нарочито небрежно. Хотя и в этом секторе были свои достижения — так называемые коллекционные машинки в масштабе 1:43, из стали и с качественной проработкой деталей. Эти машинки — «Москвичи», «Жигули», «Волги», «РАФики», «Чайки» и «ЗИЛы» — формировали мир красивых вещей для ребёнка. Когда позже в магазинах — а скорее на рынках — стали появляться модели иностранного производства, они в эти коллекции не вписывались, были, как правило, другого масштаба. Может быть, тогда в мир игрушечных традиционных ценностей впервые попыталась шагнуть «железная пята» западного капитала?

Единственной игрушкой на батарейках у меня был луноход. Вроде бы неплохой, но всё же довольно бестолковый. Без пульта управления, только с одной кнопкой вкл./выкл. Когда мне было 4 года, я поставил этот луноход себе на голову, волосы намотало на колёсную ось, часть вырвало с корнем, часть пришлось отстригать. Я навсегда запомнил, что космические программы могут быть опасными.

Источником знаний о том, во что играют в мире, были толстые каталоги. Их многие вспоминают, сейчас уже трудно сказать, откуда они брались. Тот, что был у нас дома, я точно знаю, привезли из-за границы настоящие иностранцы. Поляки. Да, социалистические, но всё-таки западные. Игрушки в этом каталоге были на последних страницах. Антропоморфные куклы меня, естественно, не интересовали, но вот роботы-трансформеры будоражили воображение. Когда они появились в свободной продаже и стало можно их себе позволить, я уже преодолел порог полового созревания, стал интересоваться совершенно другими вещами и явлениями.

Советских детей было легко удивить игрушками. В 1988 году в детском саду, который я посещал, нашлись остатки от настоящего датского конструктора — разрозненные детали, почти случайный хлам, который невозможно было собрать даже в подобие единого образа. Но мы — дети 4–5 лет — накинулись на эти осколки нездешнего детства как на сокровища и стали составлять их в разном порядке, представляя что угодно. Один говорил, что строит космолёт, второй — что бластер, а третий сказал — тележку. Все удивились: какую ещё тележку? Как-то это неамбициозно. «Американскую тележку», — уточнил наш одногруппник. И все закивали с уважением. Раз тележка американская, строить её, конечно, совсем не стыдно.

Стремление к игре — имманентное свойство человека, и трактат голландского философа Йохана Хёйзинги назван Homo Ludens — «Человек играющий». По Хёйзинге значение игры для человека универсально настолько, что игра предшествует даже культуре, поскольку присутствует и у животных. Игра — это что-то изначальное, инстинктивное и неотъемлемое. Человеку можно навязывать любые игрушки и любые игры, это совершенно не означает, что он будет ими пользоваться. Скорее всего, человеческое стремление к игре, как вода, пробивает себе русло постепенно и самостоятельно — река течёт не там, где ей положено, а там, где это естественно для неё.

Можно ли привить человеку духовные ценности и любовь к родине, заставляя его в детском саду играть в игрушки, строго определённые Министерством просвещения? Трудно сказать. Можно быть уверенным только в том, что игры и игрушки никуда не денутся, пока на свете есть люди. О чиновниках со списками и этого сказать нельзя.