Страна, где все прелестно и смешно. Как в Китае читают русскую литературу

Густо пахнет софорой и розой, чиркающие по густому влажному воздуху стрижи заглушают верещащих цикад, ветви плакучих ив покачиваются, как занавеска в советской прихожей. Я записываю кружочек для подруги детства, с которой мы выросли на юге, и она изумляется: ты что, внезапно на родине? Нет, я внезапно почти в 7000 км от дома — в Пекине. Здесь, в северной его части, в деловом районе Чаоян, по которому, конечно, нельзя судить о столице, да и стране в целом, проходит 32-я Пекинская международная книжная ярмарка (BIBF), и мы с коллегами принимаем участие в ней и еще нескольких мероприятиях с китайскими славистами, переводчиками и издателями.

Подруга расстраивается, что я не сыплю экзотическими подробностями о шокирующей Азии, не рассказываю, действительно ли Великая Китайская стена такая, как на картинках, и сколько панд я видела. Но я не успеваю посмотреть ни одной знаковой достопримечательности, я здесь по приглашению Института перевода и под эгидой литературной премии «Большая книга» — а значит, по работе. И работы много. Но она, даже если вынести за скобки ориентальный контекст, без дураков, увлекательная, не пустотелая. На фоне других китайская командировка плотнее всех забита встречами, даже в выставочном центре наша площадка всегда битком, из зала летят вопросы не только от экспатов. Принимающие нас книжники и филологи бойко говорят по-русски, знают не только советскую и классическую русскую литературу, задают нетривиальные вопросы и живо интересуются нашими делами.

Этот интерес пробивается в неформальном общении, не ограниченном протоколом мероприятий, где, строго следуя регламенту, выступают чинные секретари парткомов, книжные люди округло и осторожно, как гальку по воде пускают, говорят о связующих начинаниях, цитируя Пастернака и Гумилева, а чиновники произносят многосоставные фразы о кросскультурных интеграциях и чем-то еще таком, рождающем смутные воспоминания о политинформации по средам перед первым уроком и телепрограмме «Международная панорама». Эффект погружения в «Пионерскую зорьку» усиливается монументальным зданием Музея истории Коммунистической партии, мимо которого мы ходим каждый день, билбордами с социальными кампаниями и подростками в красных галстуках на улицах.

Но это лишь один поворот трубки калейдоскопа. Встряхни — и увидишь новую картинку, хотя стеклышки все те же: из музейного комплекса организованными коробками выходит какой-то рабочий люд в униформе, свезенный на тематическую экскурсию; из портативной колонки льется характерная мелодия, как будто кто-то запустил маджонг на компьютере, — это ярко одетые бабули занимаются цигуном; тут и там спящие в причудливых позах, иногда на скамейках, иногда прислонившись к изгороди или свернувшись креветкой на мопеде, взрослые и дети — здесь уважают чужое право на сон, в парке можно увидеть даже дремлющих полицейских. Встречается много детей с цветными оберегами на запястьях (меня предупредили, что обычно их столько не бывает на улицах, просто скоро семейный день — Праздник драконьих лодок), я смотрю на них, они — на меня, некоторые даже подходят потрогать или сфотографироваться: для них я как оживший персонаж маньхуа из-за своих разноцветных галстуков, асимметрично выстриженной седины и серой радужки с темным ободком, из-за которого глаза кажутся еще светлее.

Одно из мероприятий, на которое мы попадаем буквально сразу после перелета, — вручение премии «Россия — Китай. Литературная дипломатия». Выбор лауреатов как будто не самый очевидный: третье место — за перевод с русского «Мастера и Маргариты», второе — переводчику стихотворений Марины Цветаевой, первая премия идет переводчику пьес Алексея Арбузова. Но перед церемонией называют и работы финалистов: при всем разножанровом подходе там и классики, и современники — Виктор Пелевин и Евгений Водолазкин. Последний популярен в Китае, его романы есть не только у специалистов, но и продаются в обычных книжных. «Лавра» и «Авиатора» я позже увижу на выкладке в отделе зарубежки.

В книжный магазин мы, кстати, заходим случайно, когда по дороге в отель хотим купить воды и перекусить. Ничем не примечательный снаружи торговый центр (крохотный по местным меркам, что-то похожее можно встретить на конечных станциях метро в Москве) внутри кажется декорацией к боевику 1990-х: павильончики с вывесками из гибкого неона и плакатами, вперемешку агитки и акции со скидками, массажные салоны широкого профиля, игровые автоматы, лавочки со сладостями и прочие, невыясненного назначения. Из-за тяжелых полупрозрачных полимерных полос, завешивающих вход вместо вертящихся или раздвижных дверей, кажется, что внутри не торговые площадки, а склад с небрежно разбросанными палетами и ящиками, в которых на льду лежат рыбьи туши, и посреди всего этого шаткий стол, за которым триады в кожаных куртках в 30-градусную жару и очках-авиаторах играют в го. Но пока воображение наслаивает кадры один другого завиральнее, как будто из фильмов Эндрю Лау, мы поднимаемся на третий этаж и оказываемся в разветвленном книжном — самом обыкновенном, сетевом, с девушками и парнями, читающими прямо на полу или примостившись на подоконниках и стремянках, с нишами для сувенирки, холодильником с газировкой, отделом нобелевских лауреатов (там же можно купить муляж нобелевской медали и портрет любимого писателя), художкой и нонфиком, детской и зарубежной прозой. С одного из стеллажей — внезапно знакомый взгляд, и хочется поежиться, как на уроке литературы в десятом классе: Достоевский и сейчас, спустя 30 лет, как бы спрашивает, добра ли я, духовна ли. А в комиксовом облачке рядом с портретом цитата из «Записок из подполья»: «Человек только свое горе любит считать, а счастья своего не считает. А счел бы как должно, так и увидел бы, что на всякую долю его запасено».

К слову, о счастье. В большинстве китайские коллеги независимо от возраста и пола ненатужно излучают открытую миру радость, близкую к той, что обычно исходит от детей. Они могут выглядеть взволнованными, напряженными из-за плотного графика или идущих не туда организационных моментов, могут на миг замереть, словно сверяясь с внутренним инерционным механизмом. Но при этом всегда доброжелательны, экспрессивны, легко шутят, задают умные вопросы, рассказывают о чем-то как будто личном, то щебеча, то похохатывая. Ты понимаешь, что эта брызжущая смехом и радушием экстравертность и близко не подпускает к пониманию пресловутого национального характера или тому, чтобы опровергнуть либо подтвердить стереотипы, но сложно противостоять этому обаянию, которому немало добавляет искренний интерес к твоему делу, на некоторое время ставшему общим. Слависты, знакомясь, называют себя русскими именами: Соня, Маша, Лиза, Олег, Леня, Борис. Сначала порываешься сказать, мол, я хоть и лаовай, но запомнить, кто Хунбо, кто Синь, кто Мэнлянь, в состоянии. Но нам уже рассказали, что после детского имени, в числе прочего отгоняющего злых духов, у китайца перед взрослым появляется «сюэмин» — наречение, данное ему учителем.

«Наши» китайцы учат русский безотрывно от сопряженной с языком культуры, которую они постигают всеми доступными способами: читают книги и социальные сети («Из вашего канала я узнаю о финалистах нового сезона, а какой у вас прогноз, кого посоветуете? Я уже дочитала финалистов позапрошлого и прошлого года, каких нашла», — говорит обалдевшей мне редактор Лиза); Борис пишет диссертацию о братьях Стругацких и признается, что прочитал все взрослые тексты Веркина, поэтому вызывается переводить нашу с Эдуардом дискуссию о современной фантастике и замечает, что нашел в «Сороке на виселице» параллели с поэмой «Москва — Петушки» (Веничка, Веничка, не все-то медленно и неправильно?); Маша задает Анне Баснер точные и остроумные вопросы про петербургский текст, второкурсники-чтецы болтают с поэтом и эссеистом Василием Нацентовым, сыпля цитатами.

Даже если и происходит все это в рамках исследовательских программ Пекинского педагогического университета и работы в журнале «Русская литература и искусство», после нескольких часов в кампусе мы еще несколько дней обсуждаем с коллегами то, как сильно погружены в наш родной контекст сотрудники китайского «толстяка» и кафедры китайского вуза. Собираясь в аэропорт, я смотрю в окно на олимпийскую обзорную башню. Впервые за пять дней смог рассеялся и на горизонте проступили далекие горы. Думаю о том, что само бросается в глаза, к чему надо присмотреться, а о чем приходится лишь догадываться в этой прелестной сия­ющей стране. Обещаю себе вернуться.