Когда природа побеждает: какой получилась выставка Дарьи Неретиной «В сторону Германта» — обзор куратора
«Халат надежд и пожеланий»
Помещённый в нишу при входе в Пространство А, бархатный костюм, расшитый цветами, являет зрителю важный образ для выставки «В сторону Германта» — фигуру художника-садовника. Ниша как архитектурная форма приходит в европейский сад из античного нимфея — святилища нимф, источника, где стояли их статуи, а также речных богов, иногда Пана или Венеры.
У римлян ниша с нимфой или богиней внутри превращалась в маленький храм, как бы декларируя, что у этой территории есть хозяйка, охраняющая место. У Дарьи Неретиной сам костюм художника-садовника приобретает такие охранные свойства, на нём вышиты растения-обереги, а слова рядом обладают силой заклинания про удачу. Художница с бархатом и нитками против мрака мира — фигура серьёзная и трогательно-комичная одновременно, как любой, кто продолжает работать в трудные времена.
Из серии работ «Призраки 3.0»
Фигура садовника окружена большими акварелями растений — пузырчатника, шиповника, эхиноцистиса, золотарника, ушедших из подмосковных садов в постапокалиптические заросли огородных участков Черноголовки, — бывших любимцев палисадников, ставших самостоятельными силами ландшафта. Это «сторона Свана» по Марселю Прусту, где растения полноправно занимают землю упрямо и в полный рост, и где художник-садовник по-постгуманистически признаёт, что у зарослей есть собственная воля, агентность, темпоральность и замысел, отличный от его.
Тканевые скульптуры «Теневая сторона» и «Гортензия»
Две большие тканевые работы в следующем зале — это итог исследования Дарьи Неретиной в арт-резиденции Гало в Черноголовке, где художница работала с ручным сканером, фиксируя живой ландшафт, проявляя ботаническую скрупулёзную внимательность к месту, в буквальном смысле соприкасаясь с ним и проживая его тактильно. Изображения на текстиле получились с видимой рябью и сбоями, и именно они характеризуют ландшафт Черноголовки — нарушенный и заселённый растениями-беглецами из бывших палисадников. С другой стороны, ровно эта же рябь начинает вести себя как вода — глитч на сканограмме оказывается визуально неотличим от зыби на поверхности реки, от дрожания отражений, от полос света на воде. В этой двойной природе и оказывается заключена смысловая ось зала: то, что в Черноголовке означало встревоженность пейзажа, в Петербурге становится поверхностью воды, береговой линией, теряющей очертания, средой для совсем других растений.
Инсталляция «В поисках Германта»
Третий зал задуман как почти тотальная инсталляция (и работает как единый объект) — далёкое и негромкое эхо Овального зала Оранжери, где Клод Моне разместил свои панорамные «Нимфеи» из пруда в Живерни. Пространство фризово обёрнуто тканью и впускает зрителя в водную среду Петербурга и области. По её поверхности уже плывут и мерцают жёлтая кубышка, рдест, элодея, хвощ и белокрыльник — главные герои выставки, тихие свидетели прибрежной жизни. Зритель оказывается в той самой стороне Германта, о которой писал Марсель Пруст, — в речном мире, где пейзаж открывается не полностью и не сразу, а человек в нём перестаёт быть наблюдателем и становится активной частью среды.