Макет оказался слабей. Что нужно знать о Летове-художнике
Насколько важны коллажи Летова для понимания его творчества в целом?
Это не принципиальная вещь, но это один из путей знакомства с его творческим и художественным миром.
Мы показываем рисунки и коллажи именно для того, чтобы ввести зрителя в очень сложный корпус летовских поэтических и художественных тем с той стороны, с которой к нему подходят редко. Я даже думаю, что наш подход может кого-то разочаровать. Но в нашу защиту стоит сказать, что мы не планировали никого разочаровывать — наоборот, руководствовались идеей ре-очарования Летовым. Это состояние знакомо многим, в чью жизнь Летов когда-то проник. Коллажи здесь работают как инструмент, позволяющий стряхнуть привычную оптику, заново встретиться с автором и создать условия для абсолютно новой фасцинации.
Можно ли рассматривать Летова как самостоятельного художника — вне его музыкальной биографии?
Безусловно, можно, и на этом пути легко откопать много интересного. Если подходить к вопросу сугубо искусствоведчески, работы Летова можно смело сопоставлять с различными коллажными традициями: дадаистскими, футуристическими, ситуационистскими, с наследием Александра Родченко или Курта Швиттерса. В его визуальном творчестве действительно объединилась и преломилась мощнейшая авангардистская линия. Но на самом деле искусствоведческий подход — это не самое интересное, он мало что объясняет, в конце концов.
Главная ценность этого художественного мира кроется в другом. В отличие от сложной поэзии и музыки, коллажи — это более лёгкие, игровые, драйвовые и «чилловые» вещи, которые создавались в большом творческом угаре. В них много того специфического летовского юмора, который крайне редко встречается в текстах. В каком-то смысле создание визуальных работ было для него настоящим guilty pleasure — он физически и ментально так отдыхал от тяжести стихов и концертов. Это глубоко техническое, ручное, полувербальное действо, которое интуитивно очень близко к танцу. И если поэзия часто рождалась как результат жесточайших ограничений, то в коллажах Летов был по-настоящему свободен.
Когда он начал создавать коллажи и как менялся его визуальный язык со временем?
Основная масса коллажей была создана в конце 80-х — начале 90-х. Часто Летов делал их коллективно, в компании соратников и друзей — в первую очередь с Константином Рябиновым (Кузей Уо). Его визуальный язык формировался из двух совершенно разных источников. Во-первых, у Летова был реальный прикладной опыт: он официально работал художником-оформителем на омских заводах, делал стенды, писал портреты Ленина, то есть прекрасно знал, как обращаться с медиумами, красками и кисточками. Во-вторых, к моменту создания главных визуальных работ он уже колоссально развил свой «поэтический аппарат» и добился глубокой, умной виртуозности в текстах. Это блестящее чутьё композиции, натренированное в поэзии, напрямую помогало ему создавать комплексные коллажи.
Есть ли между принципом монтажа в его коллажах и устройством его песен прямая связь?
Связь, безусловно, присутствует, но отношение Летова к слову и к визуальному образу было принципиально разным. В его стихах (особенно раннего периода) есть прямые примеры коллажной техники: создание поэзии из обрывков фраз, случайно услышанных в автобусе или на улице, переработка мусорной советской действительности в эстетике «коммунизм-арта». Однако в музыке и поэзии у Летова всегда была жёсткая фокусировка, целенаправленное «затачивание орудия» и попытка абсолютно точно попасть в цель. В визуальных коллажах он, напротив, отпускал ситуацию. Коллаж — это пространство блуждающего, мерцающего и размазанного смысла, интуитивная, доморфологическая игра знаков и ребусов, которая течёт сама по себе и не требует поэтической бескомпромиссности.
Чем психоделический художественный язык Летова отличается от современной ему постсоветской, постмодернистской эстетики?
Отличие принципиальное, хотя Летов вовсе не был изолирован от этого контекста. Он прекрасно знал, как работают московские школы неофициального искусства, знал концептуалистов, ценил арт-группу «Мухоморы» и даже использовал элементы соц-арта (например, работы Комара и Меламида) в оформлении своих альбомов.
Но граница между ними пролегает по следующим линиям: постмодернисты и художники соц-арта тотально зависят от советского идеологического контекста. Без советской машины их тезисы и ирония теряют силу. Летовский же проект в гораздо большей степени независим от этого фона. Контекст для понимания его искусства — не самое главное. К тому же соц-арт был и остался по своей программе антисоветским. А у Летова в 90-х, когда он начал исполнять на концертах песню Пахмутовой «И вновь продолжается бой», спросили: «Как вы относитесь к вашим ранним антисоветским песням?» И он гениально ответил: «Да они, в общем-то, не антисоветские. Они вполне себе советские».
Думаете, Летов всегда был «выше политического»?
Да, он сохранял абсолютную серьёзность намерений, радикальный вызов и бескомпромиссную честность. В то время как постмодернисты застряли в деконструкции советского мифа, Летов пробил этот потолок и вышел на совершенно иной, трансцендентный уровень. Его эстетика вырвалась в пространство подлинной, землянистой, почвенной, лесной и одновременно континентальной, небесной природы. Это глубоко христианское, очумелое, охреневшее, забытое, слепое, но прозревшее, сумасшедшее человеческое бытие в мире. Именно этим он был заворожён, именно этому он присягал, и именно эта витальность делает его язык бессмертным, в отличие от контекстуальных игр постмодернистов.
В его работах часто появляются растения, животные и небо, мотивы цветения, гниения и распада. Что для него значила природа?
Начать стоит с того, что у него даже сама фамилия — природная: Летов. Он буквально обозначен именем времени года, и эта связь с природным циклом для него крайне органична.
Его глубокая чувственная настройка на природу закладывалась с ранних лет. Судя по воспоминаниям, огромное влияние на него оказала мама: Летов рос по-настоящему увлечённым юным натуралистом. В основе его мировоззрения лежит советское детство с его институтом юннатства, такой вот уютный домашний мир: коллекция из 35 видов кактусов, скрупулёзно раскрашенные школьные тетради «Определитель бабочек», подшивки журнала «Юный натуралист» и передачи КОАПП… Для советского ребёнка природа была пространством одновременно научно-познавательным и поэтическим — зоной абсолютной чистоты и безопасности. Эта почвенная, искренняя любовь к растениям и животным стала для Летова базовой «прошивкой» — фундаментом, который никогда не давал трещин.
Здесь кроется самый важный, центральный тезис: природа — это единственная вещь в жизни Летова, в отношении которой он никогда не испытывал разочарования. В ней не было предательства и распада смыслов. Природа была тем абсолютом, в котором Летов спасался. Она его искренне радовала, и её витальность бескомпромиссно противостояла окружающей катастрофе, экзистенциальной тяжести и повсеместному человеческому безобразию. В его оптике прекрасная, чистая, искренняя природа выступала главным и единственным достойным антагонистом так называемой цивилизации. Именно поэтому цветы, рыбы, животные или деревья в его коллажах и текстах — это всегда живые, пульсирующие, свободные образы.
Природа для Летова — абстракция?
Нет, это первичная физическая среда его обитания. Оставшись в Омске, он жил всего в пяти минутах ходьбы от леса. Он постоянно уходил туда, подолгу гулял, триповал в одиночестве, искал ритмы, напевал мелодии на диктофон и писал стихи. Омский лес превратился для него в настоящий дом и главную поэтическую лабораторию. Именно из этого леса он приносил черновики и автографы со стихами и текстами будущих песен.
