Принц Датский из Владимира. Как Виктор Дынников превратил цвет в способ думать о мире
Раз начав говорить о художниках владимирской школы, сложно остановиться — слишком это явление ярко, многогранно и объёмно, и каждая его грань отзывается во мне тёплым узнаванием, неожиданным душевным родством. На фоне сурового советского стиля — пышность красок и яркость форм, вопреки идейной однозначности соцреализма — свободное преобразование предметного мира, пробуждающее фантазию и приглашающее каждого зрителя к сотворчеству.
Особенно метафоричной в этой связи предстает история младших владимирцев — художников, в 1970-х наследовавших основателям школы, Бритову, Юкину и Кокурину — но не как ученики и последователи, а как новаторы, искавшие собственный стиль и отказывавшиеся следовать готовой творческой линии, предлагаемой корифеями.
«Талантливые, маститые, они пытались научить нас, как правильно жить и твать. Но мы были молоды, и у нас было своё мнение», — писал Виктор Дынников, один из самых ярких поздних владимирцев, которого в рассказе о школе и современной российской живописи в целом просто невозможно, на мой взгляд, обойти вниманием.
Виктор Дынников был не только самобытным художником, но и чрезвычайно яркой личностью. Он родился 25 октября, в один день с Пабло Пикассо, и с удовольствием упоминал об этом в разговорах. Он и сам, по словам знавших его, походил на испанского идальго: смуглый, с тонкими, острыми чертами лица, выразительным взглядом и смоляно-чёрными кудрями до плеч. Пётр Зверховский, однокурсник, многолетний друг и отчасти биограф Дынникова, ещё с институтских лет называл его «мессиром»; позднее владимирские художники величали «принцем Датским». На первый взгляд он — красивый, статный, исполненный глубокого внутреннего достоинства — казался баловнем судьбы и любимцем женщин, ни в чём не знающим у жизни отказа. Реальность, однако, была иной: жил Дынников трудно, принимал это осознанно, сложностей не бежал и на судьбу не роптал.
Родился он перед войной в Уральске, на западе Казахстана, в семье военного. Мечтая о живописи, сам разыскал в городе единственную студию, где мог подготовиться к поступлению в художественный вуз. Три года проучился на худграфе Краснодарского пединститута, в каникулы отправляясь в Ленинград — работать натурщиком в вузе мечты, Ленинградской академии художеств, чтобы лучше разобраться в требованиях профессуры и повысить шансы на поступление. Поступил с блеском: его набросок, сделанный на экзамене, ещё долго висел в приёмной комиссии как напоминание о том, к чему надо стремиться.
Учился Дынников легко. После распределения во Владимир в 1970-м, как сейчас говорят, удачно вписался в госзаказ, став автором мемориального комплекса Вечного огня на старом Князь-Владимирском кладбище. Но Дынников хотел другого: поиска собственного пути в искусстве, экспериментов с цветом и формой. Собственно, это даже не было выбором: отказ от простой и приятной дороги к славе, обещавшей почести и деньги, но лишающей свободы творчества, дался ему без труда, и плата не казалась чрезмерной. Удивлялись разве что окружающие. «Виктор легко и свободно усвоил академические премудрости, и весьма трудно было представить, что он так же легко и свободно расстанется с академическим прокрустовым ложем, чтобы найти свою собственную песню и спеть её полным, чарующим голосом», — писал уже упомянутый Зверховский.
«Первые годы жизни во Владимире были временем испытания на прочность», — сухо откликался в дневниковых записях сам Дынников. За этой суховатой фразой крылось многое: конфликты со старшими владимирцами, ждавшими большего почтения к своему опыту от молодых мастеров, претензии со стороны партийных органов, обвинявших Дынникова в «бытовизме» и отсутствии положительных героев…
Дынников работал в мастерской на Тракторной вместе с двумя художниками-единомышленниками, Петром Диком и Владимиром Севостьяновым, так же, как и он, прокладывавшими собственную дорогу в творчестве. Даже холсты были проблемой: живописцы доставали их, как и где могли и когда могли — увы, как было принято в эпоху дефицита, потребности не всегда совпадали с возможностями. А Дынников спешил творить, он работал много и жадно.
До нашего времени в итоге почти не дошли его картины 1970-х — они записаны более новыми работами, выполненными поверх старых. В моей личной коллекции дынниковских картин две — двусторонние: писать на обороте холста он тоже начал в те тощие годы.
Впрочем, тощими они были с точки зрения сугубо материальной.
С творчеством всё было наоборот: Дынников экспериментировал с цветом, воплощая на холстах буйное пиршество красок, воплощая в нём собственные идеи, впечатления, размышления. В его работах заметно влияние импрессионистов: в цвете и форме он старался воплотить ход и ритм жизни. Как говорили его близкие, писал он только по памяти, даже портреты, при этом с визуальной чёткостью воспроизводя нечаянные, казалось бы, мелочи, которые считал самым важным в каждой картине.
