«Вторая кожа»: интервью с художником галереи Anna Nova — Ильёй Федотовым-Фёдоровым
В основе проекта «Вторая кожа» лежит ваш личный опыт. Расскажите о том, как вы находите баланс между концептуальной работой и предельной искренностью? Почему самораскрытие становится важной категорией для проекта?
Конечно, новая искренность уже совсем не новая. Хотя меня всегда вдохновляло такое искусство. Например, когда Трейси Эмин делала свои работы про свои аборты и депрессию от того, что больше не могла иметь детей, или её переписку с другом, который умирает от СПИДа. В то время, когда это была новая болезнь и все шарахались и клеймили заражённых, она привносила это в музеи как свою историю умирающего друга. Мне кажется, поле искренности в последнее время, с одной стороны, расширялось, и мы можем говорить про какие-то вещи, например про психологическое здоровье, а какие-то темы, наоборот, закрылись безвозвратно и продолжают закрываться.
Мне всегда было сложно говорить о себе и, в частности, о своих аномалиях в здоровье, особенно раньше. Я часто использовал метафоры странных животных, засыхающих растений, одиноких муравьёв, которые погибают без колонии. Я часто был изгоем в школе, потому что не мог заниматься спортом, был худой. За это меня били, буллили, у меня были сломаны руки, а в конце — госпитализация с сотрясением мозга. Это странно, как проблемы со здоровьем стали причиной буллинга и в итоге привели к ещё худшему здоровью. Но главное, во всём этом я был один, и меня спасали книги и фильмы о животных, где мне было приятно думать, что я мутант, не человек, не такой, как все, поэтому меня и хотят извести, они просто не понимают, что я. Но они не злые, они, может быть, просто не понимают или боятся.
В итоге я использовал образ существа для себя самого как психологическую защиту. Я знал, что я не животное, но и не человек. После этого я пошёл учиться на биолога-генетика, и система мутаций, веществ, масок и тела стала для меня уже не только новой искренностью, но и концепцией.
Первый зал экспозиции погружает зрителя в пространство, одновременно напоминающее и прачечную, и аптеку или больницу. Какую роль эти аллюзии играют в проекте?
Из-за моих проблем со здоровьем с 7 до 17 лет я очень много времени провёл в медицинских институтах, больницах, поликлиниках, инстанциях по инвалидности, на каких-то комиссиях. Это была просто череда кафельных изоляторов, с одной стороны, бюрократических, с другой стороны, очень холодных. Всё крутилось вокруг боли, контроля и того, что ты — просто тело, а не личность. Очень напоминает Фуко.
Интересно, что одежда в таких ситуациях тоже используется как инструмент власти, так как часто на тебе её просто нет или она очень регламентирована. Мне было интересно вспоминать эти элементы, и я часто их использую. В прошлой инсталляции это был кафель, в этой — бутылки на полках, железные трубы и крюки, упаковки, белый поддон как операционный стол — главное место действия, сцена самой ужасной процедуры.
Одним из центральных элементов выставки является аудиоинсталляция. Расскажите о ней и о её роли в проекте.
Я планировал сделать видеоработу и написал к ней сценарий. Это абстрактная фикшн-история про мальчика, который живёт в холодном городе, и его забирают люди в белом на какие-то ритуалы. Эти ритуалы проходят с разной степенью ужаса. Он узнаёт истории других детей, а также историю про людей, которым было так холодно, что они сбивались в квартирах и грелись своими телами, превращаясь в пучок змей.
Я читаю этот текст на русском и английском вперемежку, так что иногда сложно сфокусироваться, а шёпот придаёт всему оттенок того, что это говорят скульптуры выставки. Звук как будто доносится из них или про них, или они и есть эти сброшенные кожи людей-змей из их клубка-улья.
Первыми работами, встречающими зрителя в экспозиции, становятся скульптуры из ткани — «Дисциплина слепоты» и «Рука помощи». Почему именно они открывают нарратив выставочного проекта? Какую роль они играют в его драматургии?
Эта комната — отсылка к сгоревшей больнице.
Когда я оставался в больницах надолго, например на две недели, я всегда хотел сбежать. Это маленькие тюрьмы: расписание, сложные судьбы, сложные диагнозы, смерть. Я никому не пожелаю проводить там много времени, особенно когда вам 7–8 лет.
Там я впервые видел детей, которые умерли. Ребёнка, которого переехал пьяный водитель на КамАЗе; он дал взятку гаишнику, и ему ничего не сделали, а от мальчика осталась только половина тела, каждую ночь его органы входили в конфликт и он кричал на всё крыло, мне было страшно и жалко его. Я видел полностью обожжённых детей. Детей-грудничков, от которых отказались родители, а мы, семилетние дети, ходили их кормить, потому что медсестра кормила всех три раза в день, а грудничков надо чаще. И почему это делали мы? Даже не знаю, это знание передавалось от старожилов новеньким.
Всё это, с одной стороны, были ужасы, с другой стороны, это было детство и детские воспоминания, где всё казалось приключением. Поэтому я использую комфортный материал — флис, который всё делает мягким и дружелюбным, но в то же время позы, названия и угрожающие создания говорят о том, что тут были тёмные болотистые кошмары.
Экспозиция насыщена эмоциональными контрастами. В ней уязвимость и хрупкость сталкиваются с контролем и жёсткостью. Почему именно эта амбивалентность является одной из ведущих линий проекта?
Как я уже сказал выше, мне кажется, ужасы, боль, смерть, изоляция, режим — всё это, происходящее в детстве, психика воспринимает по-другому. Иногда как приобщение, иногда как данность или наказание, иногда как награду.
Никогда не забуду, что еда в больницах была ужасная. Когда ты там постоянно, ты уже знаешь всё наизусть: всё будет пресное, нельзя солёное, нельзя сладкое, передачи родители могут делать тоже не всегда, мобильных телефонов не было. Помню, что мы играли в шахматы и делали ставки. Я поставил конфету, а другой мальчик — солёный огурец. Мы играли часа три. Я выиграл, проглотил этот огурец моментально. Это был, наверное, мой лучший солёный огурец в жизни, я до сих пор помню его вкус: солёный, острый, немного кислый, настоящий огурец из бочки.
Но мальчик рассказывал, как от него решила отказаться мама, так как родила близнецов, и у них тоже проблемы со здоровьем, и она всех не вытянет. Она пока ещё приходит, но ждёт бумаг. Всю ночь я думал, что забрал у него последний огурец, переданный ею…
Концептуальной основой выставки являются работы Мишеля Фуко и Эрвина Гоффмана. Как, на ваш взгляд, «ложное лицо» формирует повседневный опыт современного человека? Какой конфликт становится ведущим — быть «другим» для общества или же для самого себя?
Быть другим — это базовая настройка. Почему-то мы забываем, что у нас разный вес, пол, цвет глаз, родители, гены, здоровье и куча других факторов. Культура, которую мы унаследовали от СССР, настолько заточена на конвейерное подрезание, что нам кажется, что это не так, что мы все одинаковые, равные, ну или такими станем… Это большое и страшное заблуждение.
Я делал проект про доярок и коров из архива СССР, где делали выставки про лучших доярок Союза, делали их фото, писали, из какой они деревни, как их зовут, сколько им лет и сколько литров молока они произвели в год как лучшие доярки-медалистки. Позже я нашёл другую выставку — лучшие коровы Союза. Угадайте, что там было: фотографии коровы, из какого-то совхоза или села, сколько ей лет, её кличка и сколько литров молока она дала за год… Я объединил эти выставки и перемешивал эту информацию. Тут мы видим, что для системы вообще неважно, человек ты, корова, женщина или животное, главное — это количество молока… Выставка совершенно такая же: лучшие коровы. Система стремится уравнять всё: так проще, так лучше считать, так проще контролировать. И кажется, эта система сейчас разрастается и мутирует во что-то с ещё более острым секатором.
Но у каждого человека есть социальные маски. Мы все играем. Кто-то играет лучше, кто-то утратил способность и не может, кто-то зарабатывает на своих масках, кто-то делает шоу. В России очень много примеров людей, которые гении социальных масок, например Ксения Собчак.
Если бы она была художником, она бы точно была Синди Шерман. В общем, маски — это нон-стоп игра, но, к сожалению, правила в этой монополии сейчас утеряны.
Мне нравится концепция ложного лица, так как большая часть людей не сверяется со своей маской или меняет её так быстро, что заводских настроек не остаётся. Какая маска идёт по умолчанию, мы не знаем. Это ведёт к потере идентичности. Обычно в такой ситуации вы можете примкнуть к чему угодно, это опасно.
Тема инаковости является одной из ведущих в вашей художественной практике. Как вы понимаете её сегодня и как она раскрывается в рамках выставки «Вторая кожа»?
Закройте глаза. Попробуйте представить существо. Что вы видите?
Я использую слово «существо», потому что каждый человек представляет что-то своё. Это обычно что-то мутное или в тумане. Обычно у него есть глаза, но у нас нет ни пола, ни чёткого лица, ни размера, ни даже видовой принадлежности в голове. Это удивительное слово. Без образа. Таких очень мало, их надо ценить.
Инаковость — это тоже очень редкое явление, особенно если вы видите эту инаковость в чистом виде и человек позволяет вам на неё посмотреть, как бы сбрасывая перед вами не просто маски, а всю свою вторую кожу. Это часто происходит от большого доверия.
Какая работа из проекта «Вторая кожа» для вас является самой «личной»?
Для меня, конечно, все работы очень личные. За каждой есть история. Многие из материалов — это моя одежда. Я переехал в США в 2021 году, и у меня было два чемодана. Свитер, в котором я приехал, использован в трёх скульптурах. Это такой странный символ транспортировки и трансформации. Это была моя упаковка для тела, а стала таксидермией для моих скульптур. Мой покров, который имеет значение для меня, для двух разных стран, для иммиграции и для памяти.
Как вы считаете, после просмотра экспозиции, погружения в проект и знакомства с вашими работами у зрителя должно остаться ощущение освобождения или, наоборот, осознание, что выйти из этой системы невозможно?
Мне кажется, это такой дневник моих историй и переживаний, где много угасания, где я мог угаснуть очень много раз — и физически, и психологически, и как художник. Но интересно, что часто эти угольки не гаснут, а ты их как бы собираешь по чуть-чуть, и в конце они горят как никогда или становятся стабильным очагом.
Мне кажется, что трансформация, эволюция и адаптация — это то, что есть у нас как у вида. Это невозможно отнять. Поэтому выход из системы не может не быть. Мы это и есть система, мы меняем и трансформируем её каждый день.
Если бы проект «Вторая кожа» нужно было описать тремя словами, что это были бы за слова?
Трансформация, больница, существо.
Беседовали Мария Ковалёва и Екатерина Сафиканова