От московского ипподрома до ГЭС-1. Елизавета Лихачёва об архитектуре Ивана Жолтовского

Здание Центрального Московского ипподрома, каким мы его знаем сегодня, построил Иван Владиславович Жолтовский. На тот случай, если читатель незнаком с этой фамилией, давайте в двух словах объясним, кто это такой.

Иван Владиславович Жолтовский — один из наиболее значительных и важных архитекторов России первой половины XX века. Последовательный классицист, «палладианец» — то есть один из главных пропагандистов Палладио в нашей стране. Автор канонического перевода «Четырёх книг об архитектуре» Палладио на русский язык. Есть версия, что переводила на самом деле его супруга, а он только поставил свою фамилию, но я не готова вмешиваться в эти сплетни — не исключаю, что так.

Жолтовский воспитал почти всех русских авангардистов — ну, или по крайней мере сильно повлиял на сам процесс их появления. В 1916 году студенты Московского училища живописи, ваяния и зодчества решили, что их учат всякой фигне, а по-настоящему преподавать архитектуру могут только действующие архитекторы. Был создан класс Щусева — Жолтовского, в котором среди прочих учился и Константин Степанович Мельников. При этом сам Жолтовский в эпоху конструктивизма почти не строил. Самый известный его проект 1920-х — «Шестигранник» для Московской сельскохозяйственной выставки, которая проходила на территории нынешнего парка Горького: Жолтовский там отвечал за генплан, а Щусев — за архитектуру павильонов. Сейчас это здание принадлежит «Гаражу».

Среди самых известных построек Жолтовского — особняк Тарасова на углу Спиридоновки и Большого Патриаршего переулка, бывшей улицы Адама Мицкевича. Безусловно, дом на Моховой, который в шутку называют последним гвоздём в гроб конструктивизма: первоначально он строился для американского посольства, а впоследствии там находилась штаб-квартира компании «Интурист». Сейчас здание принадлежит крупной финансовой корпорации, название которой я не помню. Своим фасадом оно очень сильно напоминает Лоджию дель Капитано того же Палладио.

Грубо говоря, Жолтовский — главный фанат Палладио в России?

По крайней мере в первой половине XX века. Более того: единственный точно подтверждённый, прижизненный портрет Андреа Палладио принадлежал ему.

В смысле был частью коллекции?

(смеётся) Да, конечно. Сам Жолтовский его не писал — это портрет XVI века, который он купил в Италии. Сейчас этот портрет находится в частной коллекции в Москве.

Это единственное точно атрибутированное изображение Палладио: пока этот портрет не был опубликован, даже сами итальянцы не были уверены, как именно он выглядел. Жолтовский, насколько я понимаю, купил его в одну из поездок наугад — и угадал. Этот портрет много лет висел над столом в его рабочем кабинете.

В «Четырёх книгах об архитектуре» Палладио рассказывает о проектировании, например, частных вилл, которым сам занимался. При этом перевод Жолтовского вышел в 1936 году: не лучшее время для «палладианства».

Впервые Палладио «пришёл» в Россию задолго до Жолтовского — в 1798 году, в переводе Николая Александровича Львова, выдающегося русского классициста, который по основной работе был шпионом. Он никогда не учился на архитектора, но бывал в Италии, проезжал через Венецию и посмотрел все виллы Палладио, до каких дотянулся. Они до такой степени его восхитили, что появилась идея перевести Палладио на русский язык. К сожалению, перевод сохранился только частично.

Почему?

Львов был свояком Державина и свой архив держал в его доме. Там случился пожар, и большая часть архива сгорела: главным образом теоретические труды. Архитектуры и чертежей от Львова осталось много, а какой-либо «базы» — почти нет. Вообще «палладианство» к нам попало из Великобритании — благодаря Чарльзу Камерону, архитектору Екатерины Второй, и итальянскому архитектору Джакомо Кваренги: это он притащил в Россию «палладианское» понимание классической формы.

Как от них Палладио «добрался» до Жолтовского?

По большому счёту Жолтовский просто подхватил тенденцию неоклассицизма, возникшую в рамках русского модерна благодаря Леонтию Бенуа и его ученику Ивану Александровичу Фомину — хотя последний больше известен как архитектор авангарда, автор здания Министерства путей сообщения на Красных Воротах. У нас его называют «Дом-паровоз», а между тем это чистой воды отсылка к Палаццо Публико: та же башня с часами, большой горизонтальный объём с «колонками». Он же построил знаменитую дачу Половцова на Каменном острове в Петербурге, которая является иконой неоклассицизма. В Москве за «неоклассическую» линию главным образом отвечали Никита Герасимович Лазарев и Иван Владиславович Жолтовский.

Въездные ворота Московского ипподрома на Ленинградском шоссе, 1930-е годы Фото: автор неизвестен / Главархив Москвы

Здание Центрального Московского ипподрома, середина 1950-х годов Фото: автор неизвестен / Главархив Москвы

На Центральном Московском ипподроме во время международных соревнований на рысистых лошадях, 1966 год Фото: Дмитрий Донской / Главархив Москвы

Соревнования по конному спорту на Центральном Московском ипподроме, 1950-е годы  Фото: Борис Игнатович / Главархив Москвы

Заметка в газете «Вечерняя Москва», август 1961 года Фото: Главархив Москвы

Что отличает архитектуру Жолтовского?

Фанаты Жолтовского меня проклянут, но главное отличие его архитектуры — абсолютное непонимание того, как работает архитектурная пропорция. Ордер он использует как костыль: здания без ордера получаются лучше, чем те, где он есть.

Когда Жолтовского спрашивали, что случилось с карнизом дома работников НКВД (если помните, он резко обрывается и меняет форму), Иван Владиславович отвечал, что «карниз устал». На самом деле он этот приём свистнул с Палаццо Строцци во Флоренции, но исполнил… По-своему. Как человек из белорусской деревни, он в свою архитектуру привносил очень характерное, деревенское же представление о пропорциях: вроде бы всё чётенько, по Палладио, а получается сарай с колоннами.

Такая же история с особняком Тарасова, который явно восходит к Палаццо Тьене. Вот только Палаццо Тьене на самом деле проектировал Джулио Романо, ученик Рафаэля, а Палладио там был, что называется, «на подхвате». Это скорее памятник маньеризму, чем классицистическому мышлению Палладио. Жолтовский этой принципиальной разницы не понимал — и был уверен, что отсылает к Палладио. Я несколько утрирую, но Жолтовский мне в целом сильно напоминает Сальери: очень хороший композитор, но не Моцарт. Может воспитать гения, а сам строит на «троечку».

Я был уверен, что реконструкция ипподрома связана как раз с тем, что архитектура Жолтовского представляет ценность. Иначе зачем он нужен?

За ипподромом как таковым стоит огромная культура — очень древняя, хотя и вырождающаяся. Но это как посмотреть: людей, которые любят лошадей, довольно много и сегодня. У меня не возникает вопроса, зачем Москве нужен ипподром: для советской власти это было место легального удовлетворения потребности в…

Гемблинге?

В общем, да. Проиграться на скачках — вполне себе традиция русского дворянства. И не только русского: в той же Великобритании много больших и старых ипподромов.

Ипподром тоже отсылает к Палладио?

Безусловно, некоторые признаки классицизма видны, но вообще это, конечно, эклектика, построенная архитектором эпохи модерна. Здесь есть элементы русской средневековой архитектуры — и башенка, уверяю, отсылает совсем не к Палладио.

Хотя фасад этого здания вполне в палладианском стиле — с этим арочным входом… Знаете, как выглядит Вилла Пойана? После Великой Отечественной войны мастерская Ивана Владиславовича на её основе «рубила» бесконечное количество кинотеатров. Здесь её тоже видно: центральное арочное завершение, два прямоугольных входа по бокам — для Палладио очень характерный приём. Иван Владиславович откровенно развлекался даже в проектах, далёких от палладианства по формальному признаку.

Всеобщее внимание, понятное дело, привлекает портик: шикарный, восьмиколонный, с очень сложным рисунком. Меня всегда веселило, что фронтон, который мы видим с правой стороны, на самом деле лежит на аттике. Казалось бы, зачем на аттике рисовать фронтон? Но это уже не столько палладианство, сколько пышный сталинский ампир — с нарочными реминисценциями, такой семантикой военной победы.

Вид на Центральный Московский ипподром после комплексной реконструкции Фото: пресс-служба мэра и правительства Москвы / РИА Новости

Вид на Центральный Московский ипподром после комплексной реконструкции Фото: пресс-служба мэра и правительства Москвы / РИА Новости

Вид на Центральный Московский ипподром после комплексной реконструкции Фото: пресс-служба мэра и правительства Москвы / РИА Новости

Вид на Центральный Московский ипподром после комплексной реконструкции Фото: пресс-служба мэра и правительства Москвы / РИА Новости

Ипподром всегда был таким асимметричным — или это последствия его перестройки Жолтовским после пожара в 1949 году?

Я не уверена до конца, но есть ощущение, что часть сохранившихся объёмов они просто «вставили» в здание, которое наметили сделать. Очевидно, главный вход раньше был под башней. Если судить по фотографиям, то есть ощущение, что Иван Владиславович повторил асимметрию, которая была в ипподроме изначально: просто раньше портик был поскромнее, а вместо двух башен Жолтовский поставил одну. Даже сохранил фронтон над двухколонным портиком, воткнув его в аттик нового.

Здесь тоже видна главная проблема Жолтовского: аттик слишком тяжёлый даже для восьми колонн. По пропорциям он слишком здоровый, это очевидно. Если уменьшить аттик, получилось бы чуть менее помпезно, зато гораздо более пропорционально. Плюс обилие декоративной скульптуры… Честно говоря, отдаёт сумасшествием.

До реконструкции он выглядел не сильно лучше.

Тоже не образец архитектурного вкуса, это правда. Классическая буржуазная архитектура XIX века: я такие вещи называю «эту бабу тоже поставь». Лепим всё, что знаем. Я бы сказала, что это здание в неоренессансном стиле с элементами барочной и классической архитектуры. Эклектика — причём в ругательном смысле слова, типа «совсем вкуса нет». В московской части русской искусствоведческой школы оно иначе и не используется. Вспомните французский «бозар»: Гран-Пале, Опера Гарнье — «красотища» страшная. Такая китчуха особенно забавно смотрится в городах типа Женевы, где в похожем стиле построены Главпочтамт и Музей искусства.

Можно ли сказать, что «палладианство» снова входит в моду?

У нас, безусловно, возвращается мода на дома с «колонками» — это очень заметно по последним проектам. Меня не далее как сегодня просили проконсультировать один из таких инвариантов даже не сталинского ампира, а сталинского ар-деко. Ничего удивительного в этом нет — мода, как известно, циклична. Другое дело, что сохранение ипподрома к этой тенденции, по-моему, отношения не имеет.

Как бы иронично я ни относилась к Ивану Владиславовичу Жолтовскому, ипподром — в любом случае лучше всего того, что могли бы построить на его месте. Наличие в центре Москвы поля, по которому лошадки скачут, ещё и с фасадом средней симпатичности — само по себе прекрасная новость. И первично здесь не сохранение архитектуры Жолтовского, а сохранение места с конкретной функцией.

Судя по всему, достаточно влиятельных и богатых людей нашего города увлечены лошадьми настолько, чтобы такую особенную территорию не терять. Понятно, что дворянскую страсть к «бегам» сегодня можно удовлетворить другими способами, но в сохранении ипподрома вполне можно прочитать стремление к аристократизму.

В этом смысле парадоксально, что скачки в Москве проходили и в советское время. Помните, чем «Асса» заканчивается? Крымов же привозит мальчика Бананана на ипподром. То есть даже тогда это была вполне нормальная история.

Это объясняет, почему судьба Дома скакового общества (построенного Жолтовским в начале XX века неподалёку от ипподрома и очевидно нуждающегося в реставрации) никого особо не волнует.

Да, потому что дело не в Жолтовском. Мы сохраняем памятники архитектуры и так болезненно реагируем на их снос в первую очередь потому, что не хотим изменения привычной среды. Крайне редко бывает такое, чтобы люди сохраняли шедевр просто так: «страшный девелопер» Сергей Гордеев сделал очень много, чтобы спасти Дом Мельникова, потому что понял, что это гениальная постройка и городу она нужна, но никакой особой среды вокруг себя Дом Мельникова не формировал. Это ещё и очень маленькое здание, а снос ипподрома слишком сильно бы изменил район. По той же причине люди сегодня протестуют против строительства на месте Дома Демидова (то есть Басманной больницы) того кошмара, который там проектируют. Хотя и Дом скакового общества хорошо было бы спасти: жалко будет, если он разрушится.

Город может добиться его реставрации?

Это вопрос необходимости, желания и наличия людей, которые этим займутся. Если владелец здания будет заинтересован в его реконструкции или реставрации, то это рано или поздно произойдёт.

Но в это же можно вмешаться.

Для этого всё равно нужно говорить с собственником. Вы не можете прийти в квартиру соседа и начать её насильно ремонтировать — даже из лучших побуждений.

Жолтовский, кроме прочего, построил ГЭС-1 — в некоторых источниках её называют памятником «гармонизированного конструктивизма». Что это значит?

Люди иногда натягивают сову на глобус.

Видя в числе авторов фамилию Жолтовского, тут же начинают искать «колонки», потому что Жолтовский обязательно с «колонками», а без «колонок» это не Жолтовский (и неважно, что в «Шестиграннике» их тоже не было). На самом деле «гармонизированный конструктивизм» — это чушь. Масло масляное, тавтология. Любая архитектура, независимо от её стиля, гармонична — иначе она стоять не будет. Так что это просто набор слов. А ГЭС-1 мне нравится, хорошая архитектура.

Почему?

Потому что… Гармоничная (смеётся). Представьте, что её завтра не станет: без этих труб набережная лишится своей главной доминанты.

Напоследок: что из построенного Жолтовским стоит увидеть?

Вживую? Особняк Тарасова на Спиридоновке, дом на Моховой и дом на Смоленской площади. «Шестигранник» не увидишь, это бесполезно (пауза). Сходите на ипподром!

Беседовал Егор Спесивцев