Все новости

GettyImages-541927937.jpg

Александр Альтшулер: Книга учета

Редакционный материал

Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем начало «Книги учета» Александра Альтшулера (1938—2014). Альтшулер больше всего был известен благодаря ленинградскому «самиздату». При жизни вышло две его книги: «Неужели всегда ряд за рядом» и «Я не знаю себе имени»

17 Сентябрь 2017 8:20

Рукопись, фрагмент из которой публикуется здесь, представляет собой тетрадь формата А4. На ее обложке сохранилась типографская наклейка со словами «Книга учета» и датой «IX-70 г.», что позволяет предположить, что она относится к началу 1970-х. Альтшулер не озаглавил рукопись. В качестве ее общего заголовка использовано типографское название тетради.

Что это? Книга или нерожденное мгновение сознания?

Требуется писать эту книгу: отдельные листы уже увяли.

Психопатия сознания. Не она ли приводит нас к самим себе. Не она ли является причиной и следствием бессловесного третьего. Буквы записались в дни и машины поехали. Долгая дорога привела в никуда. Синий снег среди множества деревьев, цветущих нереальным инеем. Мороз размыл дневной пейзаж. В. стало плохо, и он ушел за горизонт. Небо вспомнило о нем и выкинуло обратно, в электричку. Спичка зажигалась постоянно и наслаждением гуляла по углам.

— Кто там! — спросил полуголос.

Молчание не нарушило ответа, который всегда есть в вопросе. Человек упал на кровать и сновидения руками хирургов разрезали его на анатомическом столе.

— Безобразие, — закричал дегенерат, — сейчас вы услышите — «ооо». Двери распахнулись, и народ забился истерикой. Все срывали с себя одежды и вставали в двусмысленные позы. Оргию похоронил занавес. Человек с белым лицом прижался к нему и медленно сполз на пол. Занавес хватал и мял его. Он принимал позу женщины и целовал его в губы или выворачивал руки и обрушивался гильотиной.

Тонкое стекло разбилось. Свежий воздух заплакал ребенком. Иней стер след и его отражение заблестело луной. Петли стволов обратились зайцами. Все исчезло ожиданием хвои. Человек тяжело дышал. Грудь пульсировала сломанным льдом и водопадом солнца.

— В раю, — закричали дети и побежали мячом в бесконечность луча.

Бабка шамкала зубами невинности — прогнившими пещерами слонов и зловония.

Унитаз молодо смеялся, и говно, шушукаясь, совокуплялось и оргией уходило в прорву.

— Лабаз действительности, — пел карась, наевшись его.

Долгий ход рыл яму и плакал от ненасытности.

Кот подстелил шубу и замолчал молчанием шерсти.

Женщина легла в него и мяукала поросенком.

Вечный гриб гулял перед собой, и мухи мухоморов прислали себя себе.

Тонкая нить обвязала шею мифом в побрякушке тишины.

Солдат убивал себя.

Женщина, насилуя в себе мать, суживала отверстие.

Мужчина стек в свет, пока не возвратился.

Ребенок съел все, стал xxxxxxx......

Хватит слов, буквы не нужны.

Отпал я, он... все. Высох лист и новый сохнет.

Час приближался, захватывая все.

Изменение было столь же неумолимо, как и сознание.

Его переходы заполнялись вакханалиями.

Природа ходила и поедала саму себя. Ее самоедство прикрылось фиговым листком общества.

Тропа перестала петлять и улетела за горизонт. Что там?

Наивность стала убийством.

— Прошу внимания! — сказал солдат самому себе и зашагал сидя. Природа уползла разноцветной змеей, оставив земле одну краску охры. Она помещалась в зеленой спальне царского особняка. Все томилось и плакало о себе.

— Опять поцелуи, — человек за стенкой не мог успокоиться, прислушиваясь.

Тонкий лес заполнился сухим треском. Йог сидел там, представляя бесконечное море, взвешивая в глазах ад и рай. Женщина лежала у его ног, давно обратившись мумией. Он умирал, а мысль его, спорхнувшая бабочкой, легла цветистым покоем на пустынный солнечный пляж; затем обернулась людьми и животными, ревущими лососем от избытка жизни.

Йог замер надолго. Вечность прокрутила перед ним все миры, потопы, катастрофы и смерть, солнечными лучами осветившую невидимую пыль. Растения и животные обратились теплом, колеблемым невидимым ветром мысли. Музыка настроила инструменты, которые были сама тишь. Невидимо появился смычок и струны вспотели. Их напряжение было столь велико, что музыка улетела в высоту, уже никогда не возвращаясь. Воспоминание и идиллия гладили К. по голове.

Что вспомнишь ты? Нет того.

Организованный строй природы вырыл ему лунку и похоронил черепашьим яйцом в песке. В будущей жизни он полз на четырех ногах и потея оглядывался узкими полуглазами из-под панциря.

О песок, скрывающий нагое тело, нагое до костей.

О ум, ставший плотью.

В тесном пространстве деревьев нет ли гармонии, которая есть человек.

Многие «я» составили троллейбусный суп.

Все втекало и вытекало. Все ело и наслаждалось друг другом. При головной боли живое стало неотличимо от неживого. Девушки водили по домам слепых феноменов.

Где опыт твой? Ушел ли ты от рождения или остался в нем.

Слова, лишенные смысла, столь высохли и утончились, что без остатка сгорели огнем или морозом. Змея и дерево находились в человеке. Их образы окружили его.

Тихий будильник отсчитывал секунды невыносимости. Кто согласился на рождение? В комнате недозрелого ума прохожие оставляли следы зрелости.

Тонкий шепот приник к уху младенцем.

Тихо, — сказала смерть и опустилась на колени.

Два Фауста, найдя себя, бросились в окно.

Мефистофель дворником вытер следы.

Четыре ангела бесплотно бросились вверх и стали сознанием.

Борода бога зашевелилась людьми.

Каменный червь, обретя твердость, поднялся и упал.

Из лица сделали бутерброды и глотали не жуя.

Каждый подавал себя изысканной кухаркой, но блюда уже были не нужны: всё давно съело всё.

Пила тихо резала дерево, погружаясь в кость.

Минутная стрелка отсчитывала часы.

Дождь вечной песней создавал курятник.

Любовь создала ничего и удалилась целомудрием.

Жизнь донашивала нашу форму ума, хотя в дырах блестело все то же пространство.

Хватит гениев! Я хочу умереть. Хватит ума и иллюзий его! Всего хватит. Конец.

Печальная драма двух любовников, любовный стриптиз вдоль реки и мороза — не есть ли продолжение ненужности сбыточного счастья.

Нищета и праздность окружают порок. Его телеса мещанского быта и самозабвенного страха проглатывают все. Но природа неумолима: она пирует всем без различия.

Человеческая жизнь скрывает рождением наглость сущего.

Все беспрецедентно. Это — театр мгновений и умерший гений вряд ли заглянет сюда.

О природа, встряхивающая листву познания безлиственностью откровения!

О соль, перетекшая в слезы, дарящая им счастье природы и умиротворения.

О ветер голоса, летящий другим миром и дарующий ленты бога разговором и встречей.

Соприкасаясь со всем, уединяемся ли мы, но и бесплотность осязаема. И ветер счастлив. И шум. Все требует преклонения, не нуждаясь ни в чем.

О солнце, уходящее в себя, и ночь общения воспоминанием.

Дух радости, бродящий в доме на картине, в лице женщины и в женщине лица. О лицо, меняющее выражение от человека к человеку и отражающее все голоса бытия. О ненасытность, живущая в каждом, и соединение щелчком раскрывшегося бутона. О завязь, приличная юности и высохшая скоростью юности. О оргия отчаяния, перешедшая себя, и след, уставший быть собой, и сознание, украшающее совершенство телесного. О дом, плачущий без звука, и зима, уставшая быть собой. Или мы так медленно живем, что составляем лишь мазок в бесконечном пейзаже вечности, и оторванный лес нарушает тишину в интимности выхода из него <...>?

Трепет душ, не увидящих ничего. Вкус, порождающий характер, и все во всех формах. Каждая скрипка повторяет вечность, живущую в ней.

Тростник ветра, волнующий море, и море как образ ума, и ум, происходящий скоро, и смерть, делающая его вечным. О трон величия, низвергнутый глубиной неизвестного, и непостижимость, сидящая простотой, и простота — оркестром идиллии, прилетевшая птицей горы отсутствия и моря, отражающего небо, и взрыва, сжатого до прохождения непонятного, облаченного в гения.

О ветер мысли, гуляющий всюду. О ветер душ, дующий по равнинам пустынного ума, и мертвые души, рождающие себя в других. О родина плача в солнце мелодии. О то, что не может быть другим и другое того.

Тлен красив осенью. Осень красива летом и зима красива всем.

Трепет терпимости повторением позы. Трепет трепета трепетанием. Свет света светотейством. О солнце лика, целующее руки влюбленным в него.

Несвязность открытого пространства наградила нас вымыслом и породила его формы.

Каждое слово стало колодцем. Удивительный талант «жить» давно уничтожил меня. Я решился записать книгу. Но книга — это организация. Это еще одно тело. Вы знаете, я ничего не понимаю в происходящем. Я ничего не понимаю.

Жалоба уползла ящерицей. Зоологический сад инстинктов записал себя мертвым будущим. Растение зачиталось природой и выросло ею.

Дождь дерева опустился в небытие. Там он перестал быть дождем и ощущение жизни исчезло. Совершенство душ стало несовершенством. Небо перестало быть им, и лишь сияющая мгла не колебалась между светом и не светом. Тонкие руки гладили то, что было телом. Приподнятый занавес раскрыл разврат света. Ситуация своей неожиданностью создала газету, и невозможность дня (пре и через) слилась в сейчас.

Человек слушал шум мира, объятого знанием, но его незнание было столь велико, что жизнь продолжалась. Курицы мозга клевали зерно ума. Птицы обсвистели мир. Каждый беззвучно звучал. Тело утонуло в сне. Жизнь постарела и шарлатанство, прилепленное к ней, было столь велико, что называлось гением.

— Третий лишний, третий лишний, третий лишний, — пел человек и заблевал.

Идиллия встряхнулась и рассыпалась. Муравьи чувств снова насыпали горку и жили в ней. И чем большее разрушение производилось над ними, тем более безопасное место они выбирали. Но лес, с его тяготением вверх, постигал мудрость неба. Листва отпечатывала его с подробностью необычайной, а человеческая психоватость хоронилась рассерженной лавой: горы взрывались и заболевшая земля дышала свободно. Человек, покрытый вулканами прыщей, рос вовнутрь. Человек с кожей равнины отразил все, что видел.

Трепет одиночества целовал себя постелью. Струна оборвалась желанием не быть. Кухня пекла пироги незаметных новостей. Жизнь, как плохая карта, предлагалась потомству. Сад детей творил и пировал. Неостановленное детство фантазировало игру, и старость вдавливала ее в каток или поле.

Любовница жены и мужа вылетела из постели, оставив их одинокими. Все создавало столь мало, что откровенно становилось всем. Прямота парадоксов никого не смущала: этот мир создан и красота затягивает эмоцию в глубь цветка.

Происшедшее будущее творило настоящее. Вода лежала на поверхности, отразив воспоминанием отражение. Ее прозрачность наделяла взгляд комнатой и беззвучной жизнью.

Обгрызанные локти души кусали себя за шею. Динозавр вытянулся и уснул. На шее гремел колокольчик. Ручные страусы любили смотреть на соитие мужчины и женщины. Покой не разрывался ничем. Вечность смотрела окном и души лежали в иных мирах. Проросло семя и тело расцвело. Дикий крик потряс пещеру.

Каждое утро появилось «поливать». Надушенные насекомые плелись за водой.

Голова стремится постичь то, что не достигнуто телом. Тишина порока и улица избытка. Кубки лиц с застывшей лавою волос. Все повторяет природу. Дрогнула струна трамвая; оборвалась мелодия. Треснул звук, кинув перед собой тишину. Рыба ума скользила между водорослями жизни. Судьба принимала форму ладони, секунды, памяти. Сквозь щели ресниц крутился кинематограф природы невидимого творца и каждый фантазировал его эмоцией и верой. Голуби тишины клевали зерна порядка. Парус тела мчался в океане, разбиваясь пузырьками пены о берег невыносимости. Все погибало и от этого творилось. Волны повторяли друг друга гармонией столь просветленной, что жизнь через нее являлась покрывалом прекрасного соития. Пленка души пропустила вечность времени, создавая его ребенком неисчезающей мелодии. Тропа ветра скинула с себя сандалии и обратилась пейзажем. След стопы горел на солнце немыслимой фантазией. Вечность повторила мир, уничтожась рождением.

Бог весть зачем провел я день пустоты. Через дыры в одежде нищий соединился вечностью. Этот богатый царь просил милостыню у одетых, а те, чванясь, падали пятаками. Только тот, кто не мог приблизиться, расширял казарму курятника.

Слеп музыкант, видящий все.

Зрим аптекарь у дозы мышьяка.

Шкура лежала сном в постели отношений.

— Калиф, — сказал мудрец, — выпей цикуту.

Шепот шептался шелестом.

Берег потерял себя морем.

Океан жизни рос на дрожжах (кого?)

Огонь памяти высвечивал горизонт.

Все удивительно, хоть нет мне в том дела.

Все исчезает, хоть нет меня, и рождается цветком странника, поющего песню в хоре всеобщего. Тре, три, ля, ли. Дорисоль, сидоля, сольдо си, доми ля, реми фа, мире до, сире ля, лядо ре. Мы все не имеем возраста. Мы все — все. Мы кинуты в постель жемчужным зерном сияния и отражения. Мы приобрели то, что не тронуто, то, что не кончается. Мы вылетели в окно парашютом одуванчика и стекли слезами дождя, любви и прощания. Мы солнцем создавали картины, живущие в нас. Мы неотличимы друг от друга и предметов бытия. Все есть все и пирует собой, и колебания мира мы повторяем хором. И в праздник бьем бубнами дворов, просыпаясь ко всему. А ярмарка ума и любви, а соединение себя с собой женщиной или элегией. О тропа, не перестающая быть. О тлен, пылающий огнем, не сжигающим его. О грохот костыля, ставший человеком, и змея, ставшая мной, и заяц, убегающий от самого себя. Самоедство природы — это фантастическая игра гениального себя. Вот бог, происшедший человеком. Через себя к себе и от себя к себе. Вот метаморфоза, не воспринимаемая умом. Вот ум фонтаном Петродворца. О памятник, ты всем приятен неизбывно. Остановись мгновение замком двери и каплей индивидуальной жизни. Пейзаж общения душ, принявший форму дерева и фразы. О эпидемия творчества гриппом и гримом, и война, ликующая пеплом огня. Все горит наэлектрилизованным миром, и молния омывается благодатью дождя. Все связано и не разрушимо ничем. Все поет, не оставляя пустоты трубой или осокой. О Кунсман ничто, и ты здесь, и Аронзон великого, летящий гроздьями в высоту, и Михнов геометрии, разорванной изнутри, и мир, натекающий игрой, и лава воображения драгоценностью потомка. Спекулируйте трепетом и любовью делите себя на секунды и умирайте нагишом, пойте вором и ловите хвост ушедшего, убивайте себя другой жизнью и пейте вино неизбывного, путешествуйте пейзажами отношений и мелодией цветов, ведите себя пуритане на виселицу бога и веселитесь мрачные пещерой хохота убегающей фантазии.

Стена глупого интимностью ненормальности, и ум, витающий равнодушием, и эмоция, пекущая блины. Бра интимности на корриде шума и вознесенная до небес музыка тишины. О чистота сорочек, повторяющая равновесие. О клекот шумящего блеска в лунном свете зарывшихся ладоней. О бокал головы, пьющий рукой самого себя. Мы чокнулись собой.

День лег усталой кошкой. Ее зажмуренные глаза текли в никуда. Память вырывала сорняки строчек и поливала ничто. Тростник мысли изначально не нуждался в продолжении.

Текущий мыслью подобен росе. Текущий любовью подобен нетворящему богу. Я остался слеп. Я остался слеп. Я не увидел красоты, потрогав ее. Я противен себе. Я не позову себя в гости, закрывая дверь в пустоту. Я не позову себя на праздник, разливая вино. Я не люблю себя великой нелюбовью. Я не хочу ничего знать о себе. Я утвердил жизнь и я же покину ее. Я верю неверием. Ложь и стыд — это руки и ноги мои. Пустыня изгнания слишком хороша для меня. Я музицирую миром, происходя в нем. Не ведая, существую.

<...> 

Текст предоставлен Галиной Блейх и публикуется с ее разрешения.

Лого Телеграма Читайте лучшие тексты проекта «Сноб» в Телеграме Мы отобрали для вас самое интересное. Присоединяйтесь!
0 комментариев
Хотите это обсудить?
Войти Зарегистрироваться

Читайте также

Новый роман Фэнни Флэгг — полуторовековая история городка Элмвуд-Спрингс, населенного милыми чудаками, где даже редкий случайный злодей вызывает желание накормить и обогреть
Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем текст Полины Барсковой