Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube
Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube
Все новости

5814ce20c36188002f8b47c0.jpg

«На следующий день после того, как он умер, за ним пришли из НКВД». Истории семей, переживших репрессии

Редакционный материал
Заключительная история из книги «1917: моя жизнь после», которая выйдет в канун столетия Октябрьского переворота. Книга собрала личные и семейные истории, связывающие нас с нашим отломанным и несколько раз перевернутым прошлым
3 октября 2017 11:40

Мария Дикарева:

Впервые я задумалась об истории своих близких в самом начале перестройки, когда понемногу стали открываться архивы. Моя бабушка Ирина Иосифовна, историк по образованию, стала тогда искать в архивах информацию о расстрелянном дяде-священнике.

Именно тогда я и узнала о сталинских репрессиях, о том, что в нашей семье тоже были репрессированные и расстрелянные. И в эти годы я испытывала чувство торжества правды как своего личного торжества. Вот есть невинные жертвы, вот сейчас узнают имена злодеев, и зло будет наказано, а правда восторжествует. В том числе и моя личная правда.

Это было ощущение моей личной «реабилитации», восстановление в праве быть человеком.

И еще мы узнаем, что репрессированы были лучшие люди, цвет нации. И я чувствовала свою причастность к этому цвету. Я ходила по городу с новым чувством «моего» города, города моих предков, с ощущением, как я прорастаю в эти улицы, как через меня прорастают в эту жизнь и обретают право на жизнь все те, кто жил в своем городе как в тылу врага или закончил свою жизнь в изгнании.

Но меня ждал удар. Бабушка вернулась из архива Смоленска с ошеломляющей вестью. Донос на ее дядю-священника, который противостоял обновленцам, написал его двоюродный брат, священник-обновленец.

Моя вера в невинность предков была подорвана.

Чуть позже — еще одно событие. Бабушка начала работать добровольным помощником в обществе «Мемориал». Я ей помогала. Однажды она заболела и попросила меня пойти в Государственный архив вместо нее. На меня оформили пропуск. Прихожу к дверям мрачного серого здания. Вахта. У меня забирают паспорт. Какая-то женщина в погонах с непроницаемым лицом говорит: пройдемте! Она молча ведет меня по темным коридорам с железными дверями и, наконец, открывает одну из этих страшных железных дверей, за которыми содержится в заключении наша история.

Я захожу. Женщина закрывает за моей спиной дверь и оставляет меня одну среди стеллажей с личными делами расстрелянных.

У меня ощущение, что меня бросили к ним в камеру.

Двадцать лет жизни прабабушки после революции покрыты завесой тайны. Известно только, что она побывала со своим мужем в ссылке в Семипалатинске, где он умер

В глубине окно и около него два стола. Я сажусь. Лязгает железный замок, и из другого темного угла приходит другая женщина. Она выдает мне личные дела расстрелянных людей, и я открываю первую канцелярскую папку с обтрепанными тесемками. И сразу вижу фотографии. Растерянные лица смотрят на меня вопрошающими, умоляющими глазами.

Сначала пытаюсь найти логику — кого расстреливали и за что. Потом понимаю, что никакой логики здесь нет и никогда не было. По делу проходили и рабочие, и крестьяне, и дворники, и священники, и служащие, и профессора, и студенты. Признаются во всем. Крестьянин из Псковской области, например, занимался шпионажем в пользу Японии. Он даже расписаться не смог, крестик поставил.

В один из дней со мной за соседним столом работает девочка из Свято-Тихоновского института, ее интересуют только священники. Я удивляюсь: а остальные?

— Остальные — не важно, они не за веру пострадали, по своим грехам.

И это тоже наша жизнь после 1917-го. Мы даже в горе и смерти делим людей на своих и чужих.

* * *

Я часто слышала от людей: если бы не революция, мои родители никогда бы не встретились. Я могу сказать ровно наоборот: мои родители встретились вопреки революции. Большевики сделали все, чтобы меня не было.

Мои родители познакомились, благодаря случайной встрече прабабушек. Они были подругами по московской гимназии в Большом Казарменном переулке, после революции их разметало по стране, и через 50 лет они снова встретились в Москве. Чудеса!

Одна моя прабабушка, Мария Дионисиевна, в середине 1917 года вышла замуж за моего прадеда Корндорфа Фердинанда Фридриховича.

Показательна история семьи Фердинанда Фридриховича. Их было три брата. Старший, Вильгельм, после революции считал себя монархистом, в паспорте написал — эстонец. Средний, мой прадед, был политически нейтральным и в паспорте записал себя русским. А младший, Адольф, еще до революции ставший коммунистом, записал себя немцем — в честь Карла Маркса.

Они и стали друг другу чужими — по убеждениям и по судьбе. В 1934 году Адольф женился на немке, бежавшей в СССР после казни ее мужа, видного коммуниста, и разгрома всей немецкой коммунистической партии. Она была вдова с восемью детьми на руках. Через три года Адольф с женой были расстреляны, дети сгинули в лагерях. Вильгельм просидел несколько лет, затем его выпустили, но до самой смерти он ждал ареста — не сейчас, так со дня на день. На следующий день после того, как он умер, за ним действительно пришли из НКВД — с ордером на арест.

На комсомольском собрании разбирали дело одного школьника, у которого отец оказался врагом народа. Бабушке поручили сказать обличительное слово

А вот Фердинанда должны были расстрелять еще в 1918 году — все-таки прадед был управляющим императорского банка в Костроме, где его семью и застала революция.

Но прадеда предупредил о грядущем аресте сам комиссар, с которым они к тому времени успели подружиться. Фердинанд Фридрихович был вполне аполитичным человеком. К тому же, при желании, обаятельным.

И он сбежал. Так до конца жизни Фердинанд Фридрихович и не был репрессирован, но всю жизнь он жил словно под дамокловым мечом неминуемого ареста.

Вторая прабабушка, Вера Дмитриевна Бахрушина, прибыла в Москву из ссылки. Двадцать лет ее жизни после революции покрыты завесой тайны. Известно только, что она побывала со своим мужем в ссылке в Семипалатинске, где он умер от сердечного приступа. Больше она об этом ничего не рассказывала.

* * *

Еще один человек, о котором в семье старались не вспоминать, — мой прапрадед Игорь Всеволодович Авдиев. Адвокат, активный член партии кадетов, он после революции примкнул к Белому движению. Входил в состав вооруженных сил Юга России под предводительством генерала Деникина, но не как военный, а как член Совета помощи Добровольческой армии.

В 1920 году он бежал в Париж, где и прожил остаток жизни. В Москве у него остались жена и трое детей.

Умер Игорь Авдиев в 1945 году и похоронен на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Из-за этого «пятна» в биографии его сын, то есть мой прадед, став весьма крупным историком, до конца дней боялся чекистов. И был вынужден выполнять «заказы» советского правительства. Представляю, как ему было трудно.

Папа бабушки Иосиф Иванович, сын священника, тоже несколько раз должен был быть арестован, ездил с семьей по стране, убегая от волн репрессий. Кончилось тем, что они затерялись в Москве, но жить вместе не могли.

Бабушка жила у своей тети. Причин переездов бабушка не знала, была комсомолкой, отличницей. Однажды произошел хрестоматийный для тех времен случай. На комсомольском собрании разбирали дело одного школьника, у которого отец оказался врагом народа. Бабушке поручили сказать обличительное слово. Она сказала, но потом до конца жизни помнила и не могла себе простить этого предательства.

* * *

Мой дед Сергей Фердинандович был инвалидом детства, его оставили работать в тылу. На войну попал его младший брат, Николай Фердинандович. Так как у него была немецкая фамилия и он хорошо знал немецкий язык, его подготовили как разведчика. Незадолго до конца войны он попал в плен. Когда американцы освободили лагерь, всем военнопленным предложили выбор: вернуться или остаться в американской армии. Николай решил вернуться. Но, пока улаживались формальности, он подружился с кем-то из американцев и ему сказали, что те, кто возвращается из плена, попадают в лагеря.

Николай остался в Германии. Его друзья решили вернуться и сгинули в лагерях. Сейчас мы знаем, как родина встречала своих сынов, побывавших в плену. Тогда в это было трудно поверить. Николаю очень хотелось сообщить маме, что он жив. Но он уже понимал, что не может этого сделать, не подвергнув семью опасности. Опасность, действительно, была реальна. В разведке, видимо, узнали, что он не вернулся, и пытались узнать, где он. Подсылали к родным разных людей, которые прикидывались его фронтовыми друзьями. Но, к счастью, на тот момент никто ничего еще не знал. Николай придумал такой ход: он прислал письмо на имя своей мамы на немецком языке от якобы ее гимназической подруги, где «она» сообщила, что ее сын Николас после войны вернулся домой, женился и живет с ними. Мама догадалась и вступила в игру.

Завязалась переписка, но увидеть сына ей так и не довелось. В прошлом году я нашла несколько этих писем в тайнике старого сундука.

* * *

В 1947 году началась борьба с космополитизмом. Дедушка периодически терял работу. Бабушку на работу просто не брали. Когда она пришла устраиваться в университет, партийная дама, заведующая кадрами, сказала ей:

— Зачем же вы выбрали мужа с такой фамилией? Разводитесь, добрый мой вам совет.

Бабушку взял к себе в отдел Научной библиотеки МГУ удивительный человек Петр Андреевич Зайончковский. Потом он еще многих брал на работу из тех, кто прошел лагеря и ссылки и не мог найти себе работу. Так он взял на работу отсидевшего 17 лет в лагерях тайного священника Бориса Александровича Васильева, духовника будущего о. Александра Меня, который до ареста был крупным антропологом.

* * *

Мое детство прошло в окружении друзей бабушки и дедушки. С ними всегда было необычайно весело. Через эти встречи я немного прикоснулась к духу дореволюционной жизни. Больше всего общалась с семьей Тьери, с которой мы проводили лето в соседних половинах деревенского дома. С этой семьей на момент моего рождения нашу семью связывало уже четыре поколения дружбы, с конца XIX века. И все детство я провела в их кругу. Среди них по-другому дышалось и самые обыкновенные вещи становились похожи на увлекательную игру. Ужин с самоваром и рассказами «о прошлой жизни». Вечерний преферанс при мягком свете низкого абажура, на который мне позволено было оставаться только лет с десяти, когда я уже могла принимать участие в игре.

Но самое главное — атмосфера.

В одной маленькой комнате их жило пять человек. В комнате фактически были только кровати и огромный сундук «с музыкой», который тоже служил кроватью. Старшее поколение — три сестры: хмурая, всегда недовольная тетя Оля, веселая тетя Милочка, потерявшая на войне ногу, и маленькая, шустрая, шумная, дымившая как паровоз трубкой или папиросами тетя Тата. «Младшее поколение» — дочка тети Таты, моя любимая «вторая» мама Лелеша и ее муж дядя Сережа, бывший шахтер и фронтовик, сочетавший в себе удивительную доброту и приступы какого-то пугавшего меня буйства, которое мне объясняли контузией. Невероятно разные, они умели все недоразумения  и сложности обращать в шутку, покрывать любовью.

В соседнем доме поселился их племянник. Его я тоже очень любила. Сын бывшего царского офицера и внук епископа, он производил неизгладимое впечатление своей внешностью, манерами и неизменным чувством юмора.

Достойные люди есть везде и всегда, и это не заслуга государства или тем более режима

Прошли годы. Несколько лет назад я встретила его на улице. Ему было уже сильно за 80. Мы почему-то заговорили о Сталине.

Он оказался сталинистом.

Я возмутилась: как же так может быть? Ведь у него в роду много расстрелянных. Конечно, — услышала я от него, — одних расстреляли случайно, но зато других — за дело.

— А таких, как вы, и сейчас надо расстреливать! — неожиданно закончил свою речь старый друг нашей семьи.

Вот она — жизнь после 1917-го.

* * *

Часто приходится слышать: «Ведь и в советское время было что-то хорошее. Нельзя же видеть только плохое, надо быть объективным. Была Победа, был полет в космос и так далее». Я недавно сделала для себя открытие. Все достижения советского периода, все, чем мы можем гордиться, сделано вопреки 1917 году, а не благодаря ему! Ведь выиграли войну, подняли после нее страну, развивали науку, сконструировали ракету и т. д. люди, воспитанные еще в понятиях XIX века и учившиеся еще у дореволюционных профессоров или у их учеников. Поэтому все достижения ХХ века — это плод века XIX. А вот то, что происходит сейчас, — поистине плод ХХ века, плод революции. А достойные люди есть везде и всегда, и это заслуга Бога и их собственная, а не какого-либо государства или тем более режима.

Сбор средств на издание книги продолжается на сайте planeta.ru; авторы будут признательны всем за помощь.

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Продолжаем публикацию фрагментов книги «1917: моя жизнь после», которая выйдет в канун столетия Октябрьского переворота. Книга собрала личные и семейные истории, связывающие нас с нашим отломанным и несколько раз перевернутым прошлым
Андрей Васенев
Эта история — часть книги «1917: моя жизнь после», которая выйдет в канун столетия Октябрьского переворота
Конкурс «После великой победы», объявленный Людмилой Улицкой совместно с проектом «Сноб», завершился. Но мы продолжаем публиковать истории о жизни поколения «детей войны»