Все новости

ХХ век

Редакционный материал

Владимир В. Видеманн: Последнее десятилетие СССР глазами мистической богемы

Журналист, писатель и историк Владимир В. Видеманн в своей книге  «Запрещенный союз: Последнее десятилетие глазами мистической богемы» (издательство «Рипол классик») рассказывает о жизни социального и духовного подполья в последнее десятилетие СССР, а также объясняет, почему многие люди стремились тогда покинуть страну. «Сноб» публикует одну из глав

1 марта 2020 8:50

Фото: Mohammad Metri/Unsplash

Невыносимая легкость бытия

Санкт-Петербург — Москва — Душанбе, август 1991

Август 1991-го — апофеоз краха советской системы — я встретил в СССР, уже обремененный опытом высших канализаций. В то лето я устраивал в Питере выставку начинающей американской художницы Виктории Джулии Говард, с которой за два года до того познакомился в Нью-Йорке. После вернисажа мы планировали отправиться через весь Союз на поезде в горные массивы Средней Азии. В город на Неве я прибыл из столицы уже объединенной Германии вместе с Соколом и его приятельницей Урсулой, которые собирались составить нам с Джулией компанию в покорении евразийских высот.

Позже Говард писала в своих воспоминаниях «Американская художница в России»: «Красота Санкт-Петербурга удивила меня. Это город шепчущих каналов и бесконечных лабиринтов аркадных пассажей. Ночью эти элементы в сочетании с огнями редких автомобилей порождают полет мистического воображения.  Неудивительно, что в этой атмосфере нашли возможность для самовыражения многие великие писатели, художники и музыканты...»

Выставка проходила в большом холле лектория общества «Знание» на Литейном. Полагаю, это была первая публичная экспозиция современного американского искусства в Питере, организованная сугубо частным образом. Работы Джулия привезла с собой, упакованными в гигантский рулон. Там были пять картин размером метра полтора на пять каждая, образно представлявшие символический цикл жизни человека от момента зачатия до отхода души в иные миры. Композицию дополняли двенадцать полотен размерами в среднем метр на полтора, на которых изображались различные лица и фигуры, напоминавшие мне Каландаровские привидения. Все изображения были сделаны черной и цветной гуашью на белой ткани, наклеенной на плотный ватман. 

На вернисаж собралось огромное количество народу. В зале, где размещалась экспозиция, было просто не протолкнуться. Помимо местной художественной богемы, явилось также большое число мистиков, среди которых особенно выделялись настоящий забайкальский лама в желтом шелковом халате и характерной монгольской шапочке с острым навершием, а также некий ориентального вида человек в бусах и огромной белой бараньей папахе. Пришел Йокси в киргизском войлочном колпаке, тоже белом, с Таней Козаковой — той самой, с которой мы некогда производили «сталинские деньги». Приехало телевидение, набежала пресса.

На большом круглом столе была выставлена батарея вина и шампанского, наиболее продвинутые мистики прибегали к дополнительным средствам. В общем, тусовка была очень плотной. Единственное, что несколько отягощало мне вечер, — это абсолютное незнание Джулией русского языка. Выступая в качестве основного переводчика, я прямо-таки изнасиловал свой речевой аппарат, договорившись до такого сушняка, какой редко бывает даже при самых убойных мастях.

Наибольшее впечатление актуальное американское искусство произвело на мистиков, которые наперебой комментировали полурасплывчатые гуманоидные образы в духе собственных запредельных откровений.

— Вы знаете, — восторженно вещала мне прорицательница с горящими глазами, задрапированная ориентальными газовыми платками и увешанная массой магических талисманов, — скажите вашей спутнице, что у меня только что было особое видение. Ведь она — не кто иная, как новая инкарнация ближайшей служанки Матери Мира Елены Ивановны!

— О чем она говорит? — с не менее горящими глазами спрашивала меня Джулия.

Что я должен был ей ответить? Что она — перерожденка служанки жены некоего русского художника, имени которого Джулия наверняка и в жизни-то ни разу не слышала? Ну ладно, был бы там хоть Малевич, а то ведь!.. И я спонтанно сочинял очередную телегу, не имеющую никакого отношения к оригинальному спичу. Изредка кто-то из богемы брал миссию медиатора на себя, и в эти моменты я отстраненно наливался шампанью под хорошую папиросу. Но в принципе все было очень мило и даже более того. После вернисажа мы отправились избранной компанией бухать в ресторан, а потом — в знаменитую в те годы художественную колонию на Пушкинской, 10.

You say yes, I say no.
You say stop and I say go go go, oh no...

Мы вернулись в гостиницу под утро, и художница сообщила: 

— Я дала своему другу слово, что не буду спать с другими мужчинами во время отпуска, you see?..

Я просто опешил:

— Ну и, стало быть, мы будем просто гулять за ручку? Ты бы хоть заранее предупредила, что ли!

— Так я же писала, что у меня есть друг! А ты говорил, что приглашаешь меня в путешествие, а не трахаться, — помнишь?

Ну раз пошла такая пьянка... Не прибегать же в самом деле к харрасменту — упаси бог! Ведь моя подруга — феминистка. Для многих постмодернистских феминисток модернизм есть не только «рационализм» и «капитализм», но еще и «мачизм», ибо сама модернистская рациональность с ее культом автономной личности и позитивной научности, является сугубо маскулинным продуктом. На самом деле во всем виноват гендер — некий фантом половой идентичности как сложносоставной комбинации биологических и социальных факторов. Истинное постмодернистское общество будет определяться отсутствием дискриминации по гендерному признаку (социополовой ориентации). Одним словом, «нет социализма без феминизма». 

Издательство: Рипол классик

Вот и в СССР Джулия приехала с книжкой о правах женщины на заре советской власти! Оказывается, политические права женщины получили в России раньше, чем в Америке и многих европейских странах. Джулия подозревала, что в русской социальной мысли, как и в русском авангарде, присутствует некое мощное эмансипативное начало, пробивающее ригидные структуры истеблишмента. Русский авангард начинался вместе с коммунизмом, но если последний обернулся тоталитаризмом и рухнул от собственной моральной несостоятельности, то первый превратился в «символ веры» современного западного искусства — самого гуманного на свете.

— Ты относишься ко мне как к личности или как к сексуальному объекту?

— Что за вопрос, конечно, как к личности!

— Но если как к личности, то тогда это не имеет значения, спим мы или не спим, правда?

— Может быть, для личности это и не имеет значения, но помимо личностных отношений существуют и прочие. Просто по-другому в природе не бывает...

Джулия, как экологический активист, вынуждена была признать этот факт. В самом деле, к чему портить отпуск? В Питере мы протусовались несколько дней. Сокол с Урсулой прямо оттуда улетели в Душанбе самолетом. Мы же, предварительно заехав в Таллин, отправились дальше, в Москву, и уже оттуда — трансконтинентальным экспрессом на Восток, чтобы в полном объеме обозреть бескрайние пространства евразийской империи Советов.

На этот раз повидать кого-либо из старых московских знакомых мне не удалось — и прежде всего по причине тотальной паники, охватившей мою спутницу буквально с первого же момента прибытия таллинского состава в легендарную столицу большевиков. Переход по подземной трубе от Ленинградского вокзала до Казанского, откуда отправлялись поезда на желанный Юго-Восток, превратился в преодоление лунапаркового коридора ужасов. Джулия, вцепившись в меня обеими руками, зашуганно озиралась по сторонам и все время нервно шептала в ухо:

— Holy shit, unbelievable! Скажи, почему тут люди выглядят так стремно? У меня такое ощущение, что вокруг одни криминалы!

Но в своем полном объеме «лунапарк» проявился уже на самом Казанском вокзале, воспринятом Джулией не иначе как эквивалент храма Сатаны. Бешеная ориентальная мозаика, воспроизводившая вооруженных стальными орудиями убийства гигантов на стенах циклопического холла, вызывала в американке чувство не просто культурной отчужденности, но элементарной физиологической подавленности, которое к тому же многократно усиливалось гнетущим полем кишащих в этом антигуманном пространстве измятых и оборванных толп людей с брутальными тураническими фейсами и непонятного предназначения бесформенными баулами, явно набитыми неким страшным, нечеловеческим содержимым.

На вокзале действительно стоял чудовищный смрад, повсеместно лежали вонючие пьяницы, и нищие всех мастей, словно выходцы из нижних слоев гуманоидного ада, смотрели на нас неопределенно-вопрошающими взглядами, отражающими пустоту всех социальных иллюзий человечества. Подход к кассам был запружен очередями, концы которых терялись в общем столпотворении. Получение билета предполагало многочасовую пропарку в этом инфернальном бульоне, причем без однозначно гарантированного успеха. По счастью, наш случай был особенным. В кассе для иностранцев мне удалось взять без особых проблем два билета в СВ до Душанбе, причем поезд отправлялся в течение ближайших полутора часов!

— Ну что, Джули, не хочешь ли кратко осмотреть в оставшееся время центр столицы империи зла?

Но для нее уже однозначно было too much. Может быть, мороженого? Джулия вообще боялась прикасаться к чемулибо вокруг, а эскимо из привокзального киоска, наверное, представлялось ей чем-то вроде демонической облатки с цианидом вместо фруктового наполнителя. 

— Нет-нет, — она категорически замахала руками, — no way! 

Ну что ж, no way так no way, а я вот приму порцию! Мы, йоги, к этому делу привычные. Недаром наш патрон, великий Шива, прославился тем, что выпил приготовленный асурами для уничтожения целого мира яд калакута — и ничего! Только шея посинела. Слава богу, состав уже стоял на перроне. Вскоре началась посадка. Мы забрались в наше купе, а когда поезд наконец-таки тронулся, лицо Джулии приняло утомленно-расслабленное выражение, и ее рубануло в глубокую несознанку — видимо, перерабатывать травматические впечатления краткого, но исключительно интенсивного московского дня. 

Следующий сюрреалистический шок был получен, как и следовало ожидать, в Волгограде. Прежде всего шокировала, безусловно, Родина-мать, медленно встававшая из-за горизонта, подобно Родосскому колоссу. 

— Что это? — спросила пораженная Джулия.

— Это владычица туранских степей, возносящая меч Евразии, — типа вашей Свободы, только в нашем понимании.

Фото: Branislav Belko/Unsplash

К счастью, на этот раз тотального подавления американской психики не произошло, и девушка согласилась-таки выйти на станцию за мороженым. Мы сошли на перрон, и тут Джулию вдруг пробило на безумный стеб. В чем дело? Оказалось, ее наблюдательному глазу художника открылась картина, на которую я сам никогда бы не обратил внимания: все находящиеся на перроне люди, практически поголовно — а толпа была приличная, — держали в руках мороженое в вафельных стаканчиках. Это действительно был полный приход! Мы тоже взяли по стаканчику, вписавшись в общий культурный рельеф. Но ненадолго. 

В двух шагах от лотка с мороженым неожиданно обнаружилось окошко, из которого торговали банками американского пива. Джулия, увидев эти банки, прямо сомлела. Ведь они давали ей возможность причаститься к химии далекой родины и восстановить таким образом духовный потенциал, столь необходимый при длительном путешествии в глубины чужого континента. Американское пиво под Сталинградом стало для меня первым знаком наступающего нового мирового порядка, двери которому открыла перестройка. 

Вечером мы решили сходить в вагон-ресторан поесть. Пыхнули. Заходим. Ресторан почти пуст. Сели, ждем официанта. Тот подходит, слышит английскую речь, интересуется who is who. Узнав, что Джулия американка, половой сначала опешил, а потом резко активизировался и побежал включать видак, висевший над входом. Пошла запись MTV с Джеймсом Брауном. Ну прямо как в Америке: за окном — полупустыни Аризоны с заходящим за ровный горизонт красным солнцем; в вагоне — черноусые мексиканцы. Порции выглядели тоже по-американски: предложенные нам дозы были как минимум вдвое больше обычной нормы. По такому случаю и коньяк — святое дело! Вот так едем мы, едем, смотрим MTV, и тут я краем глаза замечаю что-то странное, вроде как публики в ресторане откуда-то неожиданно поднабралась.

Отрываю взгляд от экрана — и точно: все столики как один заняты молодыми таджиками в серой униформе железнодорожников, которые в упор пялятся на мою спутницу. В целом, наверное, их было более трех десятков. И они всё прибывали! И вот уже над головами сидящих зрителей медленно формируется второй ряд — стоящих. Я толкаю Джулию в бок: мол, посмотри, что вокруг делается! Она оглянулась и просто впала в шок. А парни в сером все разом заулыбались и задвигались. Подозреваю, они видели живую американку — да и вообще, наверное, живого иностранца — первый раз в жизни. Зато наверняка не в последний. Ведь мы с Джули были лишь первыми ласточками нового мирового порядка.

Продолжать ужин в таких условиях, даже при MTV, ясное дело, было невозможно. Я попросил у лыбящегося официанта счет, на что тот ответил, что ужин нам якобы выставляет сам директор ресторана как редким гостям и в знак дружбы между народами — коммунистический жест, достойный чайханщика из Рудаки. Но, как выяснилось, это было только начало. Отныне, по личному распоряжению директора, мы могли бесплатно заказывать все, чего душа желала. И так — до самого Душанбе!

Лого Телеграма Читайте лучшие тексты проекта «Сноб» в Телеграме Мы отобрали для вас самое интересное. Присоединяйтесь!
1 комментарий
Борис  Цейтлин

Борис Цейтлин

Впечатление такое, что это перевод. Притом халтурный.

Хотите это обсудить?
Войти Зарегистрироваться

Читайте также

Британский историк и журналист Нил Фергюсон в своей книге «Площадь и башня» рассказывает, как возможности определяются положением в социальной группе горизонтального типа, а также как взаимодействуют сети и иерархии на протяжении многих веков в различных странах. С разрешения издательства «Сноб» публикует одну из глав
Журналистка Ариадна Рокоссовская написала книгу «Утро после Победы», в основу которой легли интервью с детьми и внуками выдающихся советских полководцев: Георгия Жукова, Ивана Конева, Александра Василевского, Константина Рокоссовского и других. «Сноб» публикует разговор Рокоссовской со своим отцом Константином Рокоссовским о его деде — маршале Советского Союза
Финский писатель и исследователь Ари Турунен написал книгу «Памятники не тем: Правители, не заслужившие славы», посвятив ее политикам, правителям и завоевателям, которые были палачами, деспотами и жестокими диктаторами, чьей воле подчинялись тысячи и миллионы людей. «Сноб» публикует главу, посвященную кубинскому революционеру Че Геваре