Начать блог на снобе
Все новости
Редакционный материал

Бриджит Коллинз: Переплет. Отрывок из книги года по версии New York Times

Чтобы навсегда забыть боль, печаль или секрет, люди рассказывают о них переплетчикам. Те записывают их в специальные книги, которые хранятся в мастерских. Юноша Эммет отправляется в одну из таких мастерских, чтобы освоить непростое ремесло. Однажды он находит книгу со своим именем и оказывается перед непростым выбором: оставаться в неведении или вспомнить все? Перевод романа Бриджит Коллинз «Переплет», который выходит в издательстве «Рипол классик», — одна из самых ожидаемых книг этой осенью. «Сноб» публикует одну из глав
23 августа 2020 9:00
Винсент Ван Гог. Урожай в Провансе. 1888 Иллюстрация: Wikimedia Commons

Когда письмо принесли, я работал в поле, вязал последний пучок пшеницы. Руки дрожали, и завязать узел получалось с трудом. В том, что пришлось делать все по старинке, был виноват лишь я один, но я не собирался сдаваться. Весь день я горбатился на жаре до потемнения в глазах, а теперь наступил вечер, и работа была почти завершена. Остальные, коротко попрощавшись, покинули поле с закатом, и я был этому рад. Оставшись в одиночестве, я мог не притворяться, будто успеваю за ними. Продолжал вязать колосья в пучки, стараясь не думать о том, как легко было бы собрать пшеницу жнейкой. Из-за болезни я забыл проверить машины — впрочем, я не смог бы этого сделать, поскольку все лето провел в забытьи среди призраков, среди темных болезненных провалов, лишь изредка прерываемых вспышками ясности. Никто другой не подумал взять на себя мою обязанность, и теперь я каждый день пожинал плоды своей забывчивости. Отец старался как мог, но он не был всесильным. Из-за меня мы весь год будем отставать на шаг. 

Крепко стянув колосья посередине, я уложил пучок в сноп. Ну вот и все. Можно идти домой. Однако вокруг закружили тени, выделяющиеся в сине-фиолетовых сумерках, и колени мои подкосились. Я упал на четвереньки, чтобы отдышаться; боль пронзила кости. Бывало и хуже: месяцами меня мучили спазмы, острые и болезненные до тошноты, а приступы всегда начинались внезапно. Я снова почувствовал себя немощным стариком. Сжал зубы; от слабости хотелось рыдать, но я решил, что не стану; умру так умру, даже если единственной, кто увидит меня, будет круглая жирная осенняя луна. 

— Эмметт! Эмметт! 

Альта звала меня, пробираясь меж снопов; я встал с коленей и зажмурился, пытаясь справиться с головокружением. Редкие звезды на небе поехали сначала в одну сторону, потом в другую. Откашлялся и произнес:

— Я здесь. 

— Эмметт, почему ты не попросил кого-нибудь задержаться и помочь тебе? Мама встревожилась, когда остальные вернулись без тебя. 

— Ни к чему ей было тревожиться. Я уже не ребенок. 

Я укололся острым колоском, и большой палец кровоточил. Кровь имела привкус пыли и зноя. 

Альта колебалась. Еще год назад я мог сравниться силой с любым из крестьян. Теперь же она глядела на меня, склонив голову набок, словно я был ее младше, а не наоборот. 

— Да, но...

— Я хотел увидеть восход луны.

— Ах вот в чем дело. — Сумерки смягчили ее черты, но пронзительный взгляд жег меня насквозь. — Тебя не заставишь отдохнуть. Если тебе все равно, поправишься ты или нет...

— Ты говоришь, как она. Как мама. 

— Но мама права! Нельзя вести себя так, будто ничего не случилось, словно ты и не болел вовсе.

Болел. Из ее слов можно было бы решить, будто я валялся в кровати с кашлем, мучился рвотой или покрылся нарывами. Но это не так. Несмотря на дни и ночи, проведенные в кошмарном бреду, я помнил больше, чем думали мои родные: помнил собственные крики и галлюцинации, помнил дни, когда мне хотелось плакать с утра до вечера и я переставал узнавать отца и мать, помнил ночь, когда я голыми руками разбил окно. Лучше бы я целыми днями беспомощно просиживал с поносом на горшке, тогда на моих запястьях не осталось бы отметин от веревок, которыми меня привязывали.

Я отвернулся от сестры и принялся сосредоточенно посасывать порез у основания большого пальца, теребя его языком, пока не перестал чувствовать вкус крови.

— Прошу, Эмметт, — промолвила Альта и коснулась воротника моей рубахи. — Сегодня ты поработал не хуже других. Пойдем домой.

— Хорошо.

Легкий ветерок взъерошил волосы на моем затылке. Альта заметила, что я дрожу, и отвела глаза.

— А что на ужин? — спросил я. 

Она щербато улыбнулась. 

— Ничего, если не поторопишься. 

— Иди. Я тебя догоню.

— Наперегонки побегаем, когда буду без корсета. 

Сестричка повернулась, взметнув пыльными юбками. Когда она смеялась, то все еще выглядела ребенком, но рабочие на ферме уже заглядывались на нее. 

Я поплелся вслед за ней; от усталости еле держался на ногах — покачивался как пьяный. Под деревьями и у колючей изгороди сгущалась тьма. Луна светила так ярко, что звезд не видно. Плелся и мечтал о холодной колодезной воде, прозрачной, как хрусталь, с зеленоватыми хлопьями осадка на дне стакана; о пиве цвета янтаря, приправленном травами по особому рецепту отца. Кружка горьковатого на вкус напитка усыпила бы меня, но этого я и хотел; я желал лишь одного — погаснуть, как свеча, провалиться в сон без сновидений. Чтобы не было ни кошмаров, ни ночных страхов. Я хотел проснуться утром и снова увидеть ясный солнечный день.

Часы в деревне пробили девять. Мы зашли во двор через калитку.

— Как же есть хочется, — сказала Альта. — Меня отправили тебя искать, не успев...

Тут мы услышали голос матери; мать кричала.

Альта остановилась; за нами захлопнулась калитка.

Мы переглянулись. До нас доносились обрывки фраз: как ты можешь так говорить… нельзя, нам просто нельзя... 

Мои ноги задрожали оттого, что пришлось стоять неподвижно. Вытянув руку, я оперся о стену, повелевая сердцу успокоиться.

Сквозь щель в кухонных занавесках просачивался треугольник света от лампы; его то и дело заслоняла тень. Отец ходил по кухне взад-вперед. 

— Мы не можем стоять здесь весь вечер, Эмметт, — промолвила Альта почти шепотом. 

— Вряд ли это что-то серьезное. 

Мать с отцом всю неделю ссорились из-за жнейки, укоряя друг друга, что никто не додумался проверить ее. О том, что это была моя обязанность, родители и не заикнулись. 

Раздался грохот: кулак ударил о стол. Отец повысил голос:

— А что я должен делать? Отказать? Колдунья проклянет нас в мгновение ока. 

— Она уже это сделала! Взгляни на него, Роберт! Что, если он никогда не поправится? Это все ее проделки. 

— Он сам виноват. Если бы он... 

В ушах зазвенело, и на мгновение я перестал слышать голос отца. Мир накренился перед глазами, затем вроде бы выровнялся и снова закачался, как качели. Я проглотил подступившую к горлу желчь. Когда я снова смог сосредоточиться, наступила тишина.

— Этого мы не знаем, — тихо произнес отец, но мы его услышали. — Что, если она ему поможет? Пока он болел, она писала и справлялась о его здоровье.

— Потому что он был нужен ей! Нет, Роберт, нет! Я не позволю этому случиться, его место здесь, с нами, и что бы он ни натворил, он по-прежнему наш сын. А она — у меня от нее мурашки...

— Ты с ней ни разу не виделась. Не тебе пришлось идти туда и...

— Мне все равно! Она уже натворила дел. Я не отдам ей сына.

Альта взглянула на меня. Ее лицо изменилось, взяв меня за руку, она потянула меня вперед.

— Пойдем, — сказала она осторожным тоном, каким подзывала цыплят. — День выдался длинный, ты, верно, проголодался, а уж я и подавно. Надеюсь, нам оставили пирога, иначе кому-то не поздоровится. Иначе я воткну этому обжоре вилку в сердце. А потом его съем. — У двери она остановилась и добавила: — С горчицей.

Сестрица распахнула дверь. 

Родители стояли в разных углах: отец у окна, спиной к нам, а мать — у очага; отсветы пламени краснели на ее щеках, как пятна румян. Между ними на столе лежал лист плотной сливочно-белой бумаги и распечатанный конверт. Мама взглянула на меня, затем на Альту, и шагнула к столу.

— Ужин, — объявила Альта. — Эмметт, сядь, ты же сейчас в обморок грохнешься, судя по виду. Гляди-ка, никто и не подумал накрыть на стол! А пирог, стало быть, еще в печи. — Она поставила рядом со мной стопку тарелок. — Хлеба? Пива? Я здесь сегодня одна за подавальщицу? — Она скрылась в кладовой. 

— Эмметт, — не оборачиваясь, промолвил отец, — на столе письмо. Прочти его.

Он подвинул письмо ко мне. Буквы расплывались в бесформенные кляксы.

— Пылью глаза заволокло, — ответил я, присаживаясь. — Скажи мне, что там.

Отец склонил голову, и мышцы на шее напряглись, словно он тащил тяжелый груз. 

— Переплетчице нужен ученик.

У мамы вырвался сдавленный стон.

— Ученик? — спросил я.

Повисла тишина. В щель между занавесками проник кусочек луны, залив серебром все, что встретилось ему на пути. Посеребрил он и папины волосы; те казались седыми и сальными.

— Ей нужен ты, — проговорил он.

Альта застыла в дверях кладовой с банкой солений в руке. На мгновение показалось, будто она ее выронит, но Альта аккуратно поставила банку на полку буфета… аккуратно… стук прозвучал громче звона разбившегося стекла. 

— Я слишком взрослый для ученика. 

— Она так не считает. 

— Я думал... — Моя ладонь лежала на столе: я едва узнавал свою тонкую, белую руку. Руку, которая не могла добросовестно выполнять ни одну работу. — Мне уже лучше. Скоро... — Я осекся. Голос казался чужим, как и рука.

— Дело не в этом, сынок. 

— Я знаю, что сейчас от меня мало пользы. 

— Ах, милый, — вздохнула мама. — Ты не виноват, и болезнь твоя ни при чем. Вскоре ты снова станешь таким, как прежде. Но это не все. Мы всегда думали, что ты станешь работать на ферме вместе с отцом. И, возможно, ты еще будешь... ты мог бы... но... — Она взглянула на отца. — Пойми, мы не хотим отослать тебя прочь. Но она требует отдать тебя в ученики. 

— Я ее даже не знаю. 

— Переплетное дело — достойное ремесло. Честное ремесло. Тебе нечего бояться. 

Издательство: Рипол классик

Альта подалась вперед, ударилась об угол буфета и едва успела поймать слетевшую тарелку. Мама оглянулась на грохот. 

— Осторожнее, Альта.

Сердце мое подскочило и забилось, как барабан.

— Но... вы ненавидите книги. Книги запрещены. Вы же всегда мне говорили... помните, когда я принес ту книгу с ярмарки в День Пробуждения? 

Они переглянулись, но слишком быстро; я не успел понять, что значит этот взгляд.

— Сейчас это неважно, — сказал отец.

— Но... — Я повернулся к матери. Мне трудно выразить словами, как стремительно они меняли тему каждый раз, когда кто-то упоминал о книгах; как по их лицам, стоило кому-то произнести слово «книга», пробегала тень неприязни, как они смотрели на меня, когда я принес ту книгу домой. А с каким мрачным лицом мать протащила меня мимо убогой витрины «Книжной лавки и ломбарда Фогатини», когда однажды мы заблудились в Каслфорде! — Что значит достойное ремесло

— Это не... — Мама шумно вдохнула. — Это не та судьба, которой я желала для тебя, но... 

— Хильда. — Отец принялся разминать шею, как будто та затекла. — У тебя нет выбора, сынок. Жизнь тебя ждет размеренная. Конечно, отсюда не ближний свет, но это и неплохо. Ты будешь жить в покое. Ты не столкнешься с тяжелым трудом; не свернешь на кривую дорожку... — Он откашлялся. — И не все переплетчики похожи на нее. Ты выучишься ремеслу, освоишься, а потом — как знать. Переплетчики из города разъезжают на собственных каретах.

Я не знал, что ответить. Альта постучала пальцем по столешнице и бросила на меня многозначительный взгляд.

— Но я не... то есть я никогда... откуда она взяла, что я смогу... — Теперь никто из них не хотел встречаться со мной взглядом. — И почему у меня нет выбора?

Никто мне не ответил. 

Наконец Альта подошла к столу и взяла письмо. 

— «Как только будет в состоянии ехать... — прочла она вслух. — Зимой в переплетной бывает холодно. Соберите ему теплую одежду». Но почему она пишет вам, а не Эмметту? Неужто не знает, что он умеет читать? 

— Так заведено, — ответил отец. — За ученика просят у родителей, так принято. 

Но это не имело значения. Я снова взглянул на свои руки — одни жилы да кости. Год назад они были мускулистыми и загорелыми, почти как у взрослого мужчины, — теперь это были руки призрака. Все верно, они годились лишь для ремесла, которое презирали мои мать с отцом. Но с чего бы переплетчице выбирать меня в ученики, если ее об этом никто не просил? 

Я растопырил пальцы, прижав ладонь к столу, словно надеялся впитать силу дерева.

— А если я откажусь?

Тяжело ступая, отец прошагал к буфету, наклонился и достал бутыль ежевичного джина — крепкую, сладкую настойку, которую мама разливала по большим праздникам и изредка в лекарственных целях. Она ничего не сказала, когда отец плеснул себе полкружки. 

— Для тебя здесь места нет, сын. Прояви благодарность. Там ты сможешь найти себе применение. — Отец залпом выпил джин и закашлялся.

Я собрался с духом, не желая, чтобы мой голос надломился.

— Но я поправлюсь, вот увидите, и стану таким же крепким, как...

— Это твой единственный шанс, не упускай его, — отец словно не слышал меня. 

— Но я... 

— Эмметт, — вмешалась мама, — прошу. Так будет правильно. Переплетчица знает, что с тобой делать. 

— Что со мной делать? — повторил я. 

— Я лишь хочу сказать... Если ты снова заболеешь, она... 

— То есть переплетная — что-то вроде приюта для умалишенных? Вы отсылаете меня подальше от дома, потому что я в любой момент могу вновь потерять рассудок?

— Ты ей нужен, — мама вцепилась в юбки, словно выжимая из них воду. — Я не хочу, чтобы ты уезжал.

— Тогда я не поеду!

— Поедешь, сын, — сказал отец. — Бог свидетель, ты принес довольно бед этому дому.

— Не надо, Роберт... 

— Ты поедешь, и если мне придется связать тебя и бросить на пороге переплетной, я так и сделаю. Завтра будь готов. 

— Завтра? — Альта повернулась к отцу так быстро, что ее коса взметнулась, словно хлыст. — До завтра он не успеет собраться. А как же урожай? А праздничный ужин? Папа, прошу. 

— Замолчи!

Альта послушалась.

— Завтра? — Румянец на маминых щеках загустел, превратившись в кроваво-красные пятна. — Но мы не договаривались... — Она замолкла.

Отец допил джин и поморщился, словно проглотил камень.

Я хотел было сказать, чтобы мама не тревожилась, что за меня не нужно больше волноваться, что я сделаю все, как они говорят, но от долгой работы в поле горло пересохло. 

— Позволь ему остаться еще на несколько дней, Роберт. Другие ученики поедут после сбора урожая, и он пока не окреп. Несколько дней погоды не сделают.

— Другие ученики младше. А раз он смог продержаться день в поле, то сможет и доехать. 

— Да, но... — Она двинулась к нему и схватила его за рукав, чтобы он не мог отвернуться. — Просто дай ему еще немного времени. 

— Ради всего святого, Хильда! — Отец издал сдавленный звук и попытался вырваться. — Не усложняй. И так тяжело. По-твоему, мне хочется его отпускать? Думаешь, после того как мы столько сделали, как мы столько боролись за поддержание чистоты дома, я горжусь тем, что нам предстоит принять? Мой собственный отец лишился глаза в крестовом походе! 

Мама покосилась на меня и Альту.

— Не при детях...

— Да теперь-то какая разница? — Отец утер глаза рукавом и в отчаянии швырнул кружку на пол. Та не разбилась, а подкатилась к Альте и остановилась. Отец повернулся к нам спиной и облокотился о буфет, словно хотел отдышаться. Повисло молчание. 

— Ладно, поеду, — проговорил я, — завтра же, — смотреть на родителей было невыносимо. Я встал, оттолкнул стул и, поворачиваясь, ударился коленом о край стола. На дрожащих ногах зашагал к двери. Задвижка как будто уменьшилась и не поддавалась; наконец я отодвинул ее с лязгом, эхом отскочившим от стен.

На улице луна поделила мир на две половины: темно-синюю и серебряную. Воздух был теплым, мягким, как сливки, пах сеном и летней пылью. Где-то ухнула сова.

На нетвердых ногах я доковылял до дальнего края двора и прислонился к стене. Мне стало тяжело дышать. В ушах звенел голос отца: колдунья проклянет его в мгновение ока. И мамин, ответивший ему: она уже это сделала.

Правду они говорили: я ни на что не годен. Меня охватило чувство собственной никчемности, сильное, сильнее пронизывающей боли в ногах. Прежде я никогда не болел. Я не знал, что тело способно на предательство, а ум может гаснуть, как лампа, погружая мир в кромешную тьму. Я даже не помнил, как заболел; в памяти остались лишь обрывки горячечных кошмаров. Даже воспоминания о жизни до болезни — прошлой весне и зиме — омрачала та же гангренозная тень, словно ничего здорового у меня уже не осталось. Я знал, что свалился без чувств после Дня летнего солнцестояния, мне об этом рассказала мама. Случилось это, когда я возвращался домой из Каслфорда, но никто не объяснил, где именно и как это произошло. Наверное, я вел повозку без головного убора под жарким солнцем, однако, стараясь вызвать в памяти тот момент, я видел лишь дрожащий мираж, последний взгляд на ослепительное солнце, затем закружилась голова и чернота поглотила меня. Несколько недель я ненадолго выныривал из тьмы, кричал, бился, умоляя, чтобы меня развязали. Неудивительно, что от меня хотели избавиться. 

Присев на корточки, я закрыл глаза. Я видел их троих; они стояли, обнявшись. За спиной пронесся шепоток; что-то скреблось о стену сухими коготками. Звуки заглушили и уханье совы, и шелест листьев. Я опустил лоб на руки и притворился, будто ничего не слышу.

Перевод: Ю.Ю. Змеева

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
1794 год. Швеция. В первую брачную ночь молодая девушка зверски убита, а ее избранник берет вину на себя и лишается рассудка. По просьбе матери погибшей за расследование дела берется однорукий Жан-Мишель Кардель, ветеран морских сражений на Балтике. С разрешения издательства «Рипол классик» «Сноб» публикует первую главу книги
Действие романа «Завещание» шведской писательницы Нины Вяха разворачивается в 80-е годы прошлого века накануне Рождества в финском Торнедалене. В семье фермеров по фамилии Тойми — 14 детей. Двое из них давно мертвы, а жизнь остальных сложилась не лучшим образом по вине родителей. «Сноб» публикует первую главу книги
Джон Ирвинг — автор всемирно известных бестселлеров «Мир глазами Гарпа», «Отель “Нью-Гэмпшир”», «Правила виноделов». Этим летом в издательстве «Азбука-Аттикус» вышел впервые переведенный на русский язык роман-сага о судьбе и памяти «Дорога тайн». Ирвинг параллельно рассказывает две истории жизни Хуана Диего — в четырнадцатилетнем возрасте и спустя 40 лет. «Сноб» публикует одну из глав