Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube
Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube
Все новости
Редакционный материал

Режиссер Георгий Сурков: Тебе нужен этот шаг? Если нет — не надо его делать

На Новой сцене московского театра «Современник» вышел спектакль «Фантазии Фарятьева» в постановке молодого режиссера Георгия Суркова. Обновленный после назначения художественным руководителем Виктора Рыжакова «Современник» посвятил свой юбилейный, 65-й сезон переосмыслению традиций легендарного театра и новым постановкам текстов, которые исторически связаны с этой сценой. Пьеса Аллы Соколовой «Фантазии Фарятьева»впервые появилась здесь в 70-е, незадолго до выхода знаменитого фильма с Мариной Нееловой и Андреем Мироновым в главных ролях. Новый спектакль доказывает, что этот текст и сейчас звучит очень современно. Об этой постановке «Сноб» поговорил с Георгием Сурковым
23 декабря 2020 13:40
Фото: Пресс-служба

Вы родились и учились в Латвии, затем в Польше, позже — в режиссерской магистратуре Школы-студии МХАТ в Москве и за десять лет успели поработать в театрах разных городов Латвии, Литвы и России. В одном интервью вы называете себя режиссером-кочевником. Как вы себя ощущаете сейчас и каково вам было сделать остановку в «Современнике»?

С тех пор ничего не изменилось. Я никогда не разбирал чемодан, даже когда возвращался домой в Москву или Ригу. Приезжал, оставался ненадолго и снова летел куда-то на постановку. У меня не было такого, чтобы два спектакля подряд я поставил в одном городе. Вначале это было классно и интересно и мне не хотелось сидеть на одном месте. Но это очень тяжело и выматывает. Я ненавижу гостиницы. 

Как вы организуете себя и новое пространство для работы, чтобы «заземлиться» на новом месте? 

Беру очень много одежды, больше, чем могу носить. Это создает иллюзию, что я дома. Всегда все раскладываю по полкам — и в съемной квартире, и в гостиничном номере. Стараюсь жить так, как будто я приехал надолго. Иногда я завидовал офисным работникам, которые могут каждый день в одно и то же время приходить в один и тот же дом, ходить в один и тот же спортивный клуб и как-то организовать свою жизнь.

Из-за пандемии я застрял в Москве почти на год. Я впервые разобрал чемодан, разложил свои вещи, привез что-то помимо вещей первой необходимости. И это какое-то другое ощущение жизни. Поездки по другим городам и разным театрам стали для меня скорее необходимостью для выживания, потому что мне сейчас интереснее создавать жизнь и быт вокруг работы и спектакля — то, чего не хватает в постоянных переездах и в кочевнической профессиональной жизни. Стало интересно и то, как мои коллеги живут, само устройство театра. Раньше меня это не волновало. Мне кажется, это какая-то внутренняя потребность в ответственности. 

Жизнь репертуарного театра так устроена, что до предпенсионного возраста ты либо кочевник, либо можешь стать штатным режиссером. Что вы думаете о втором сценарии?

Да, сейчас я бы этого хотел. Это, конечно, очень зависит от ряда обстоятельств, от того, какой театр (я не имею в виду — плохой или хороший). Мне интересен кризисный менеджмент — когда приходишь куда-то, где кризис, это даже интереснее, тогда больше отдачи, если что-то получается. Мне хочется создавать мир вокруг себя, а не только приходить в чужой мир в гости, когда приехал, чуть-чуть потормошил и уехал, а своего-то у тебя и нет.  

Почему вы выбрали для постановки пьесу «Фантазии Фарятьева»?

Бывает, что какую-то мысль долго вынашиваешь, уже проработал ее, нарисовал спектакль в воображении — и это самые худшие для меня моменты, потому что, начиная постановку, сталкиваешься с действительностью. И какое-то время пытаешься долбить то, что придумал, а тебе, естественно, все сопротивляется, не происходит соприкосновения. Я не люблю приходить готовым и не умею готовиться дома. Выбор материала похож на новое знакомство. Встречаешь человека — и он тебе понравился, а почему — сказать не можешь. Это химия. Для меня процесс выбора пьесы — это тоже химия. Я прихожу к актерам, читаю с ними пьесу, и даже неважно, что они говорят, — важно почувствовать их и то, как они видят то, что читают. Важно, чтобы им понравилось. 

В случае с «Фантазиями Фарятьева» пьеса всем понравилась, но мы не могли понять, о чем она. Я предлагал молодым ребятам делать этюды. И вот один раз Таня Лялина (исполнительница роли Шуры) сделала этюд про Бетхудова, в котором сыграла, что она пришла побитая, в синяках, и стала нам рассказывать, что ее ударил любимый. И я почувствовал, что вместо жалости она вызывает во мне отвращение и злость, что я хочу ее унизить так же, как этот ее Бетхудов. Мне хотелось сказать: «Ты идиотка» — и еще и по щекам дать. В этот момент я понял, о чем пьеса: о природе жестокости.

Мне кажется, открытие вашего разбора этой пьесы как раз Шура Татьяны Лялиной — юная, с ангельским личиком и очень мучающая влюбленного в нее Фарятьева.

Есть поговорка: «Раб мечтает не о свободе, а о своем собственном рабе». Тут у жестокости такая же природа. Саша все время рассказывает, что бегает за этим своим Бетхудовым, стоит под его окнами, проверяет скамеечки, на которых они вместе сидели, а он ее унижает — то позовет, то отпустит. И она ненавидит себя за это. И когда к ней приходит Фарятьев и начинает играть ту же роль, какую она играет в отношениях с Бетхудовым, она не сопереживает ему, не понимает ситуацию, в которой он оказался, помогая и сострадая. Наоборот, она начинает вести себя как Бетхудов. То есть они просто меняются ролями. И из-за того, что Фарятьев начинает перед Шурой унижаться, она становится жестче, страшнее. В этом всегда виноваты двое, потому что один позволяет другому такое поведение, а второй начинает этим пользоваться.  

Кто еще причиняет боль другим в вашем спектакле?

Мама (эту роль играет Инна Тимофеева) причиняет боль девочкам, потому что живет не своими ощущениями, желаниями, импульсами, а какой-то рамкой. Банальные вещи: до 25 лет нужно обязательно выйти замуж, нужна своя жилплощадь, любит — не любит — не так важно, это со временем придет. Чтобы у парня работа была хорошая, перспективная, чтобы о глупостях не думал. В общем, целый список требований, как к породистому кобелю. Она живет по инструкции. И мамина инструкция, естественно, направлена на то, чтобы все были счастливы. Все должны быть счастливы. Но «счастье» и «должны» не могут стоять вместе. Она не видит, не интересуется, не замечает то, чего на самом деле не хватает девочкам для счастья. Там есть такая сцена, когда мама смотрит на дочь-школьницу (Любу играет Ксения Чигина) и говорит: «Ты что, форму укоротила?» Все смеются, но на самом деле это очень страшный момент, потому что мама не замечает, что ее дочь выросла. 

Вы часто ставите современные пьесы, но если выбираете что-то из драматургии ХХ века, то это Шварц, Володин, Соколова — как раз репертуар «Современника» 60–70-х годов. Чем обусловлен этот выбор?

Они все очень похожи друг на друга, у них у всех есть искренность, наивность, может быть, и звучащая тишина, которой нет в современной драматургии. Так просто больше не пишут. Я очень люблю современную драматургию, я ее ставлю, но в современной драматургии меня скорее привлекает тема, конструкция. Современную драматургию я выбираю по другому критерию, наверное, более рациональному, интеллектуальному, а драматургию советского периода — более интуитивно, инстинктивно. И я беру те пьесы, которые, как мне кажется, звучат современно. «Фантазии Фарятьева» для меня — абсолютно современная пьеса. Эта история не остро социальная, но актуальная. Просто сегодня Шуре было бы не 27, а 37. Мы даже почти не правили текст, убрали буквально пару фраз-конструкций, которыми сегодня совсем никто не пользуется.   

Давайте поговорим о той части команды, которую вы привели за собой. С композитором Арманом Гущяном вы сделали уже не один спектакль.

Да, уже штук десять. С Тарасом Михалевским, художником по свету, тоже. С Арманом мы обсуждаем пьесу еще до сценографии, на самом раннем этапе. Потом он все время потихоньку влезает в процесс, направляя его куда-то, чувствуя его, и в конце крепко-крепко затягивает ниточки. К каждой фразе актеров он относится как к музыкальной партитуре. Метроном, шипение, треск — ты их даже не замечаешь, но вдруг понимаешь, что с тобой что-то происходит. Он очень тонко подходит к процессу, прошивает. Главное для него — это ткань спектакля, а не написать музыку, с которой я буду работать.  

С художником Надей Скомороховой это первый спектакль. Мы работали вместе впервые, но у меня такое ощущение, что с ней я тоже сделал уже спектаклей десять. Она провела ювелирную работу. В костюме каждого персонажа есть какая-то деталь, которая его раскрывает. Например, у тети Фарятьева (эту роль играет Марина Хазова) косички. Косички — это символ детства, невинности. Сразу персонаж складывается. У мамы — очень большая грудь, с таким, как раньше были, острым лифчиком. Две противоречивые детали: символ тепла, чего-то мягкого, и конус — что-то боевое и острое. И про нее тоже все становится понятно.

В одном из последних фильмов Балабанова герой Маковецкого говорит: «Найти своих и успокоиться». И вот я сейчас понял смысл этих слов. Я всегда был мягко тоталитарным: влезал везде, мне панически хотелось все контролировать. А тут я понял, что окружил себя людьми, которым я абсолютно доверяю, и нет никакой нужды во все влезать.

В вашей команде нет хореографа. Работаете ли вы с показом, выходите ли сами на сцену на репетициях?

До последнего стараюсь объяснить, но если не получается — показываю. Не целые сцены, а какой-то нюанс. Что касается хореографии — это все достигнуто путем слов. Я просто просил актеров отказаться от всего ненужного. От любого лишнего шага. Тебе нужен этот шаг? Если нет — не надо его делать. 

Беседовала Елизавета Спиваковская

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий