Все новости
Редакционный материал

Залика Рид-Бента: Жареный плантан

В 12-ти рассказах своей дебютной книги «Жареный плантан» ямайско-канадская писательница Залика Рид-Бента показывает жизнь трех поколений — взрослеющей Кары, ее мамы и бабушки. Среди ругани и запретов со стороны старшего поколения главная героиня пытается найти баланс между ямайской и канадской культурами, оказавшимися для нее в равной степени родными. Перевод книги выйдет в июне в издательстве No Age. «Сноб» публикует одну из глав
5 мая 2021 10:25
Фото: Giulia May/Unsplash

Противостояние 

В тот день, когда бабушка обнаружила, что дедушка все еще видится со своей любовницей, она не оставила дома ни крошки еды. Она уложила остатки пирога с брокколи, курицы карри и риса с горошком в пластиковые контейнеры и снесла в баптистскую церковь, где по пятницам работала бесплатная столовая. После первого захода — унести все сразу она не могла — бабушка позвонила маме, чтобы излить душу. Так я и узнала о переменах: бабушка нарушила многомесячное молчание, установившееся по взаимному согласию.

В течение всего разговора мама листала журнал о недвижимости. Однажды, когда было скучно, а интернет снова не работал, я тоже заглянула туда и нашла на полях подсчеты — тогда мне показалось, что я нечаянно раскрыла интимный секрет, вторглась в чужие мечты. Теперь, глядя, как мама переворачивает страницы и загибает их за корешок журнала, рассеянно кивая в ответ на бабушкины жалобы, я притворялась, будто никогда не видела этих нацарапанных синей ручкой цифр. Даже из другого угла комнаты я слышала доносящиеся из трубки несвязные причитания. Бабушка кричала, что дедушка одолжил «паршивой девке» деньги, что женщины из церкви видели, как они в обнимочку прогуливаются по улице…

— Представляешь, каков подлец, Элоиз! Уж поверь мне, натуральный подлец! Вечно твердит, будто он на мели и не может наскрести сотню-другую долларов на продукты или взнос по ипотеке. А для этой бабы, значит, денежки нашлись? Охо-хо, пусть благодарит Бога, что я христианка, вот что я хочу сказать!

— Угу.

— И представляешь, какой стыд — сестра Ида и сестра Роза видели его с этой бабой! Как я теперь в церкви покажусь? О господи, какой же эгоист, он ведь только о себе и думает, а на остальных ему наплевать! Что обо мне люди скажут!

Мама не посоветовала ей вытурить загулявшего супруга ко всем чертям, чему нередко учила своих подруг, — только уставилась на какую-то страницу в журнале. Когда через полчаса бабушка закончила причитания, мама села рядом со мной и протянула меню ресторана с доставкой еды на дом.

— Я бы заказала что-нибудь китайское, — уронила она.

Я не стала открывать брошюру.

— Могла бы сказать, чтобы она ушла от него.

— Да говорила сто раз, с тех пор как была в твоем возрасте, может, на год постарше.

Я представила себе эту сцену: бабушка стоит у кухонного стола, сердито нарезая тимьян или перец и притворяясь, будто не слышит увещеваний семнадцатилетней дочери и не замечает ее вспухшего живота.

— Ужасно, что она отказывается прогнать его, — заметила я. — Тебе не кажется, что это ужасно?

— Может, и казалось бы, — ответила мама, — не будь все это так знакомо.

Субботний день я провела в торговом центре. В «Йоркдейле», а не в «Итоне»: первый находился в десяти минутах от дома, второй — в сорока пяти, а мне нельзя было уезжать далеко на тот случай, если мама срочно затребует меня домой. Я ходила по магазинам и раздавала менеджерам свое коротенькое, на полстранички, резюме.

Занималась я этим втайне от мамы. Она считала, что единственная моя обязанность — учиться, именно потому она и отправила меня в школу в центре города, хотя в нашем районе тоже была неполная старшая школа, где я могла бы еще пару лет перекантоваться. Но большинство моих подруг уже работали. Аишани трудилась в «Макдоналдсе» на Лоуренс-сквер, и когда с двух зарплат она купила сотовый телефон, Рошель и Анита устроились продавать закуски в киосках кинотеатра «Сильвер-сити». Только мы с Джордан оставались не у дел. Мама уже купила мне телефон, чтобы легче было меня контролировать, а ни о каких других вещах я не мечтала. Я даже не представляла, как буду ходить на работу втайне от мамы. Мне просто нравилась сама идея иметь деньги, собственные деньги, — чтобы хоть чем-то распоряжаться.

В торговом центре я провела всего час. Мы уже две недели не виделись с Аишани и прочей компанией и договорились встретиться сегодня после полудня. Таков был план.

В двенадцать я двинулась к метро, но поезд встал на наземном отрезке пути между станциями «Лоуренс-Уэст» и «Гленкерн». Я сидела у окна и смотрела на заборы поверх невысокой желтеющей насыпи, отделяющие жилую территорию от железнодорожного полотна. Их я помнила с детства. Сейчас ограду отмыли, а раньше ее покрывали граффити — в основном ругательства или логотипы музыкальных групп, но иногда я видела асимметричные сердечки или любовно выведенные надписи «Тесс и Райан», «Джош + Джессика». Ребенком я сочиняла истории об этих парах. В моем воображении они представали этакими детьми гранжа: фланелевые рубашки, рваные джинсы или парусиновые штаны с кучей карманов. Порой Тесс и Райан сбегали ночью из дома, перелезая через ограду; они шептались о своей любви, о планах на будущее, а потом на память о свидании выводили краской из баллончика свои имена на заборе. Или Джош рисовал сердечко, чтобы привлечь внимание обиженной Джессики: подружка застукала его с другой или он наговорил ей резкостей в пылу ссоры.

Замечтавшись, я чуть не пропустила свою остановку, но в последний момент увидела на облицованной коричневой плиткой стене белые буквы названия «Эглингтон-Уэст» и успела выскочить на платформу перед самым закрытием дверей. Я предполагала пойти в парк Фэрбанк и поболтаться на качелях, пока все не соберутся, — но вместо этого оказалась около коттеджа бабушки. Она открыла дверь в цветистом халате, с одного плеча сползала бретелька пурпурного лифчика.

— Значит, вот как ты теперь причесываешься? — спросила бабушка, оглядывая мои тугие кудряшки, стянутые головной повязкой с принтом. — Теперь такая мода? Ближе к натуральному, а?

У нее волосы были зачесаны наверх и закручены на мягкие бигуди. На лице ни тонального крема, ни помады. Раньше я видела бабушку без косметики только сразу после пробуждения, когда солнце еще не встало и весь дом дремал в сонной полутьме. После девяти часов утра бабушка уже всегда была при полном параде.

Войдя в прихожую, я в первую очередь заметила, что в доме тихо. Все приборы выключены: ни гула кондиционера, ни цитат из Библии по радио. Только четкое тиканье часов в гостиной. Я даже слышала скрип половиц под ногами. Потом обратила внимание на характерный запах: здесь недавно жарили соленую рыбу. Бабушка сразу пошла на кухню, а я стала снимать кроссовки и хотела опереться о стену, чтобы не упасть, но ладони прижались к висевшему у двери зеркалу в полный рост, о котором я постоянно забывала, даже когда мы жили здесь. На удивление, бабушка не напомнила мне аккуратно поставить обувь на коврик и не отчитала за то, что я заляпала пальцами зеркало. Меня охватило беспокойство.

Свернув налево, в гостиную, я замерла на месте. Прямо напротив меня, ссутулившись на укрытом пленкой диване, сидел дедушка. Я не ожидала увидеть его здесь после того, как бабушка звонила маме и поносила его на чем свет стоит. Но вот он собственной персоной: смотрит прямо перед собой, сложив руки на длинных ногах, — нехарактерная для него поза, скорее демонстративная. Сделав еще один шаг в комнату, я поняла, что он смотрит фильм с выключенным звуком. «Грязный Гарри». Я немного постояла, оторопело таращась на деда, затем поздоровалась:

— Здравствуй, дедушка.

Он перевел взгляд с экрана на меня в безмолвном приветствии и снова уткнулся в телевизор.

Тик-так. Тик-так.

Золотые часы, накрытые прозрачным куполом, стояли около стереомагнитофона в шкафу для техники. Я переступила с ноги на ногу. Бабушка медленно двигалась по кухне, необычно тихая, но меня передергивало даже от звука ее шагов.

— От вас с бабушкой давно не было вестей, так что...

На этот раз дедушка не повернул головы от телевизора.

— Кара! — Бабушка помахала мне.

Кухню и гостиную разделял обеденный стол. Я задвинула стул под столешницу, затем протиснулась мимо закругленного края и подошла к бабушке, которая стояла у раковины. Все поверхности были пусты. Ни серебристых мисок с бананами, манго или сливами, ни коробок с хлопьями, которые бабушка обычно расставляла на холодильнике, — даже тех, что она приберегала на случай моей неожиданной ночевки у нее дома, чего никогда не случалось. В сушилке стояла только что вымытая посуда: одна сковорода, одна тарелка, одна вилка и один нож.

— Я просто хотела проведать тебя.

Бабушка хмыкнула и вполголоса сообщила:

— Целый день с дивана не встает, представляешь себе? Целый божий день. Прикидывается, будто смотрит телевизор.

— Не понимаю, — ответила я. — Бабушка, дом принадлежит тебе. Неужели ты не можешь просто прогнать его?

— Ага, и вот так запросто заговорить с ним? — Она покачала головой. — Послушай, что я тебе скажу, Кара: я скорее умру, чем заведу разговор с этим мужчиной.

Я не нашлась с ответом. Доносящееся из гостиной тиканье действовало мне на нервы, и я обернулась на часы. Бабушка тоже посмотрела туда, но остановила взгляд на дедушке. Он так и сидел, глядя перед собой, словно находился в доме один. Презрительно наморщив нос и поджав губы, бабушка повернулась к сушилке. Тогда я поняла, что она не накрасилась сегодня не от горя, а от злости.

— Бабушка, если ты просто...

— Чем тебя угостить? — Она выдвинула ящик с приборами и достала нож и вилку. — У меня нынче разносолов нет, но могу разогреть готовые пирожки.

— Я не за этим пришла.

— Подожди здесь, я принесу.

— Ладно.

Она убрала сковороду и, шагнув ко мне, наклонилась ближе и прошептала на ухо:

— Представляешь, он ворует мои вещи.

Я заморгала:

— Что?

— Я знаю, что он спрятал мой фен и лиловые воскресные туфли. И переставил всю мебель. Хочет свести меня с ума, — прошипела она.

— Подожди, ты что, серьезно?

Но бабушка уже вышла из кухни и направилась в свою комнату в задней части дома, чтобы переодеться.

Гостиная выглядела как обычно. Все вроде бы стояло на своих местах, ничего не пропало: ни английские чашки из серванта, ни фарфоровые статуэтки с журнального столика, ни королевский штандарт Ямайки со стены. Но я все равно села рядом с дедушкой; полиэтилен смялся подо мной. Некоторое время я ничего не говорила — так всегда бывало, когда мы с дедом встречались. Мы сидели рядом, и если были перед телевизором, дедушка молча вручал мне пульт, давая возможность самой выбрать канал, переключив с вестерна на какой-нибудь ситком, но я обычно дожидалась, пока он досмотрит фильм. Даже теперь, чем дольше я сидела рядом с ним, тем спокойнее мне становилось. Спокойнее и проще. Наконец, прочистив горло, я взяла пульт и выключила телевизор.

— Короче, бабушка считает, что ты крадешь ее вещи. — С дедом можно было не выбирать выражения. — Не деньги или ценности, а всякие шмотки.

Он медленно и тяжело пожал плечами. Дедушка, высокий и худой, но тяжелый на подъем, был полной противоположностью бабушки, маленькой и громогласной, крепкой и по сложению, и по характеру, однако стремительной. Казалось, она способна находиться одновременно в нескольких местах, а дедушка будто вовсе никогда не двигался.

— Просто скажи мне, — продолжала я, — ты ведь не стал бы такого делать, правда? Прятать ее фен или переставлять мебель...

Ответ я уже знала, но мне хотелось, чтобы дед причмокнул с досадой и отмахнулся: мол, недосуг ему устраивать такие жестокие розыгрыши. Вместо этого он повернул ко мне голову и поднял брови.

Я слезла на пол и опустилась на корточки. Диван был чуть сдвинут назад: на том месте, где раньше стояли ножки, виднелись вмятины. Я подошла к одному из кресел — оно переместилось слегка вправо. Сервант — немного вперед.

Почти ничего не изменилось. Дед передвинул мебель так, чтобы гостиная выглядела одновременно точно такой же и совершенно другой; чтобы этого не заметил никто, кроме бабушки, знавшей точное расположение всего своего имущества. Я встала, руки у меня тряслись.

— Больше заняться нечем? Тебе не кажется, что ты староват для таких проделок?

— Нет.

— Тебе скоро шестьдесят лет.

— И что?

— Господи боже... — Дед зыркнул на меня уголком глаза, и я осеклась. — Поставь мебель на место, — велела я. — И отдай все, что спрятал. — Дедушка не ответил, и я подошла ближе: — Ты слышишь меня?

— А ты сказала ей, чтобы начинала готовить?

— Да ты издеваешься.

Он взял пульт и снова включил «Грязного Гарри».

— Ты спятил, — решила я. — У вас обоих не все дома.

— Сама ты спятила, — заявил он.

Я покачала головой:

— Дедушка, ты не прав.

— Все так, как есть. — Акцент стал проявляться сильнее: дед начинал злиться. — Что ты вообще понимаешь?

В глубине дома открылась дверь. Бабушка неторопливо прошла по кухне, не глядя в сторону гостиной. Она сняла бигуди, уложила волосы красивыми локонами и переоделась в узорчатое бирюзово-белое платье. Выйдя в прихожую, она снова позвала меня.

— Что еще, бабушка?

Она кивнула на шкаф у входа. В нем висело не меньше двадцати курток и пальто разного фасона и цвета — черные, зеленые, темно-синие. Внизу на двухъярусной подставке для обуви выстроились ряды туфель и ботинок, а на полке над вешалкой лежали головные платки и шарфы.

— Бирюзовая шаль пропала. Он специально прячет мои лучшие вещи: хочет, чтобы я выходила на улицу как чучело. Но я не могу плохо выглядеть, мне надо показать, что я в полном порядке!

— Это же твои вещи. Просто потребуй вернуть их.

Бабушка пропустила мои слова мимо ушей.

— Тебе еще нравится тот сладкий лимонад?

Я вздохнула.

— Конечно.

— Я сейчас вернусь.

Бабушка вышла из дома, решительно хлопнув дверью, после чего снова воцарилась полная тишина. Я не двинулась с места и только повернула голову в сторону гостиной. Часы показывали четверть второго. С моего прихода минуло всего полчаса. В груди у меня зародился и тут же угас стон.

— Вижу, ты упрямо гнешь свою линию, — сказала я деду.

— Да что ты понимаешь, пташка, — откликнулся он, включая звук телевизора.

— Ничего, — едва слышно произнесла я. — Поверь мне: абсолютно ничего.

Иногда по вечерам, когда маме не сиделось дома от скуки или расстройства, мы ездили кататься на машине. Порой мама выезжала на Янг-стрит, мчалась в сторону Фронт-стрит и направлялась вдоль озера Онтарио к окраинам города. В другие дни мы огибали пригороды и гнали к черту на кулички, врубая на пустых дорогах музыку на полную громкость. В тот вечер мы двинулись по Шепард-авеню и по Янг-стрит, зигзагами петляя по улицам и переулкам, сворачивая в тупики. Дальние жилые кварталы я любила меньше всего, но мама как раз обычно стремилась именно туда. Мы проезжали таунхаусы во французском стиле и высотки, отделанные синим стеклом, а когда возвращались домой, мама надолго затихала: картины, увиденные по дороге, переполняли ее и чуть ли не душили. Ночью я просыпалась от ее всхлипов во сне.

Издательство: No Age

Мне не хотелось повторений таких ночей.

Я пожаловалась, что голодна, и мама подъехала к окошку выдачи «Тако белл». Купив поесть, она остановилась на парковке, не заглушая двигатель, чтобы за едой слушать радио.

— Будь у меня работа, я могла бы иногда приглашать тебя на ужин, — обронила я.

Мама перестала разворачивать тортилью.

— Думаешь, я нуждаюсь в том, чтобы меня кормили?

— Да нет, просто угостить, — уточнила я. — В смысле, если я пойду работать...

— Лучше через несколько лет, когда построишь карьеру, купи мне дом, — перебила меня мама.

Разговор всегда возвращался к школе, к образованию, к будущему.

Мама начала есть, но уголки рта у нее оставались опущенными. Кусочки курицы и капли сметаны падали ей на колени, и бумажный пакет свалился под ноги, на замусоренный всяческой упаковкой пол. Мама выключила радио. Но такая тишина меня не успокаивала.

— Я сегодня видела бабушку, — сообщила я, пробуя буррито.

— Ты ездила к ней? — Мама прикусила губы изнутри, словно старалась сдержать гнев и прочие эмоции. — И как там?

— Напряженно. Тихо. Они с дедушкой не разговаривают.

Мама пожала плечами:

— Ну ясно.

— Нет, мама, они друг над другом издеваются.

Она поинтересовалась, что я имею в виду, и я рассказала обо всем, что видела. Мама медленно кивнула, пытаясь вытолкнуть языком кусочек салата, застрявший между коренными зубами.

— Я смотрю, со времен моей юности они изменили тактику.

— Они больше не орут.

— Думаю, им просто надоело орать.

— И ты не волнуешься?

— С чего бы?

— Ну не знаю. А вдруг они пришибут один другого или типа того?

Мама хмыкнула и снова откусила тако.

— Можешь не бояться. Они слишком ненавидят друг друга, чтобы убивать.

Мы смотрели телевизор, когда мне позвонила менеджер Крисси из музыкального магазина. Включился автоответчик, и она оставила сообщение, приглашая меня на групповое собеседование. Я не повернулась к маме, а продолжала сосредоточенно смотреть в экран, где маленькая черноволосая девочка рекламировала виноградный сок.

Я мечтала, чтобы Крисси заткнулась. А она щебетала бодрым голосом и в конце каждого предложения повышала интонацию, чего мама терпеть не могла. Назвав телефон и адрес магазина, Крисси наконец положила трубку. Я с облегчением вздохнула, но все же не решалась встретиться с мамой глазами.

— Ничего не хочешь мне рассказать? — спросила мама.

— Это просто собеседование.

— Я сказала, нет, Кара. Я тебя предупреждала, чем это заканчивается.

— Но ведь...

— Тебе нужно сосредоточиться на учебе. У тебя из рук вон плохие оценки по математике, а через два года поступать в университет. Возьмись за ум.

— Но, мама, — я наконец повернулась к ней, — разве плохо, если я смогу сама зарабатывать на учебу? Я хочу сказать, когда придет время.

— Деньги будут, — отрезала она.

— Ага, как же. Может, у тебя есть заначка?

У мамы дернулся уголок рта.

— Что ты сказала?

— Ничего. Просто спросила.

Зазвонил телефон, но ни одна из нас не двинулась с места. Мне все равно не разрешалось снимать трубку домашнего телефона: вдруг позвонит сборщик долгов, а я не сумею правильно соврать. Этот запрет мама не отменила до сих пор. Снова включился автоответчик, и после сигнала я услышала хихиканье. Ликующее, почти безумное.

Звонила бабушка. Давясь смехом, она поведала последние новости: как спрятала дедушкины книги в гараже, где ему не придет в голову их искать, а еще наготовила кучу еды и убрала ее в специально купленный маленький холодильник, который поставила у себя в спальне. Раньше, если кто-то выносил пищу дальше обеденного стола, бабушка заходилась криком и часами сердито расхаживала по коридору, а потому, представив, как она таскает в спальню судки с тушеной скумбрией и жареными пирожками, я в тревоге начала грызть ногти.

— С каких это пор ты взяла такую привычку? — удивилась мама.

— У меня нет такой привычки, — ответила я.

— Вот и прекрати.

Я положила руки на колени и сжала губы. Слушая бабушкину триумфальную речь, мама качала головой, а когда автоответчик щелкнул, обозначая конец сообщения, тяжело выдохнула и сказала:

— Отдаю ей должное. Она явно стала более изобретательной.

— Сумасшествие какое-то, — пожаловалась я. — Как тебя это не злит?

— Есть вещи, которые больше заслуживают моего гнева.

Я ничего не ответила. Продолжать тему смысла не было.

— Знаешь, от дома до «Йоркдейла» ехать всего десять минут, — пробормотала я. — Если в метро заминка, то пятнадцать.

— Кара, что я тебе сказала?

Я промямлила:

— Просто я считаю, что работа пойдет мне на пользу.

Мама выключила телевизор.

— Тебе ведь, кажется, еще надо что-то прочитать?

Я без слов встала с дивана и села за стол в кухне. Экземпляр «Скотного двора» лежал на другом стуле под папкой с тетрадями. Я принялась читать. Через двадцать минут мама окликнула меня и повернулась на диване ко мне лицом.

— Сходи на собеседование, а там посмотрим, — сказала она.

Я помолчала.

— Спасибо, мама.

— Что ты разулыбалась? — проворчала она. — Делай уроки!

Через неделю я снова поехала к бабушке, не зная, чего ожидать. Раньше они с дедушкой тоже часто ругались и он уходил в свою квартиру, надев первые попавшиеся ботинки, но к тому времени, когда я приезжала к бабушке, он уже снова сидел на диване.

И на этот раз он тоже сидел в гостиной на прежнем месте, положив ноги на журнальный столик и демонстрируя фарфоровым фигуркам и всему коттеджу свои дырявые носки. Радио по-прежнему не работало, даже телевизор был выключен, и часы тикали невероятно громко. Дедушка устроил себе гнездо из вороха газет и лотерейных билетов, то и дело напевая себе под нос:

— О да, о да, жду я не дождусь, когда обогащусь и с поганой жизнью распрощусь!

Бабушка сидела за обеденным столом, перед ней с одной стороны стояла на блюдце чайная чашка, с другой лежала на тарелке булочка с сыром. Она вслух читала Библию в кожаной обложке и с золотым обрезом. Книга принадлежала деду. У бабушки Библия была маленькая и потрепанная: дед над ней потешался, но бабушка ею гордилась. «Это значит, что я читаю Писание гораздо чаще, чем ты», — говорила она.

Я стояла под аркой между прихожей и гостиной, глядя на двух людей, которые существовали в параллельных вселенных, соединенных злобной гордыней. Как же до такого дошло? И что было ночью? Дедушка спал в соседней с бабушкой комнате или ушел в съемную квартиру, чтобы утром опять вернуться? Или оба забились каждый в свою часть дома? Мне хотелось узнать, но я слишком злилась для разговоров и слишком устала, чтобы разбираться в логике, которую вовсе не желала понимать.

Тик-так.

— О да, о да, жду я не дождусь, когда обогащусь и с поганой жизнью распрощусь!

Тик-так.

— «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда». Матфей, глава двенадцатая, стих тридцать шестой.

Тик-так.

Так и не сняв обуви, я ринулась в гостиную, схватила часы с полки и грохнула их об пол. Без раздумий. Когда они упали, я тяжело выдохнула.

Часы не разлетелись на части, стекло не разбилось вдребезги, как обычно показывают в кино. Лишь купол слегка треснул, а на золотом корпусе появилась вмятина. Но хотя бы тикать перестали.

Бабушка встала. Дедушка не покинул свой пост на диване, но уставился на меня с гневом и тревогой. Меня трясло.

— Извините, — пролепетала я. — Простите меня. — Я попятилась обратно в прихожую. — Я оплачу ремонт. Извините.

А потом я открыла дверь, выскочила из дома и, добравшись до улицы, бросилась бежать.

Перевод: Александра Аширметова

Вам может быть интересно:

Больше текстов о политике и обществе — в нашем телеграм-канале «Проект “Сноб” — Общество». Присоединяйтесь

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Новый роман «Истребитель» — третья книга «И‑трилогии» Дмитрия Быкова — посвящена советским летчикам, которые в 1930-е годы совершали безостановочные перелеты и ставили новые рекорды во имя общего блага СССР. С разрешения «Редакции Елены Шубиной» «Сноб» публикует фрагменты из главы «Сжатие»
Вооруженная исследовательским снаряжением Фрэнни отправляется в Гренландию, чтобы увидеть единственную оставшуюся в мире стаю полярных крачек на пути их последней миграции в Антарктиду. Это путешествие — бегство от своего прошлого и поиск себя. Перевод романа Шарлотты Макконахи «Миграции» вышел в издательстве No Age. «Сноб» публикует первую главу
Галеоны, следующие из Батавии в Амстердам, перевозят шелка, мускатный орех, черный перец и пряности. Впереди восьмимесячный путь через Индийский океан, вокруг Африки — в Европу. С какими испытаниями придется столкнуться путешественникам? Перевод нового романа Стюарта Тёртона «Дьявол и темная вода» выходит в мае в издательстве «Азбука». «Сноб» публикует первую главу